d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Category:

И. Батракова, С. Люков, Н. Уразов Тайны дела № П-19389. ч.2

ОТТЕПЕЛЬ

Двадцать три года дело № П-19389 пылилось на архивной полке, но “оттепель” в общественной жизни не дала ему кануть в Лету. Робко, с оглядкой на ужасы прошлых лет родственники расстрелянных в 1937 году “контрреволюционеров” начали наводить справки.
Невозможно без душевного трепета читать сейчас письмо Анисьи Васильевны Корчагиной в УКГБ СССР по Воронежской области. Вот оно (мы не решились “править” стиль, орфографию и пунктуацию):

“Воронеж УКГБ
по Воронежской области
от гр-ки Корчагиной Анисии
Василивне
прожив. с. Бродовое Узкая
улица Аннинского р-н
Воронежской обл.

Просьба

Прошу вас сообщить где находится мой муж Корчагин Михаил Иванович родился в 1883 г. который был взят 13 сентября 1937 г. и до сих пор мне неизвесно где находится сейчас мой муж.
Мне сейчас 82 года возраст мой старый мне неизвесна судьба моего мужа у нас шестеро детей один погиб на фронте.
Я вас буду просить чтобы мне сообщили о моем муже Корчагиным Михаилом Ивановичем в чем прошу не отказать моей просьбе.

Проситель Корчагина 26 мая 1960 года”.

(На письме — резолюция: “Просмотреть”.)

Это послание не застало чекистов врасплох. После XX съезда КПСС прошло четыре года, давным-давно был отлажен механизм ответа на такие вопросы: надо полагать, они поступали тысячами. Был даже отпечатан специальный бланк: наверное, если бы сотрудники областных управлений КГБ писали документы от руки, у них постоянно не хватало бы времени.
Оттепель — это еще не тепло. В ответ на слезные прошения родственников шла полуправда, а вернее — ложь. Действительно, неспроста среди зимних оттепелей таким густым бывает туман.
Нельзя было тогда признавать массовые убийства 30—40 годов. Иначе запятнали бы святыню — КПСС: ведь и в 1937 году она “руководила и направляла”.
Анисье Васильевне Корчагиной сообщили, что ее мужа осудили на 10 лет исправительно-трудовых лагерей и что он умер в местах заключения 20 января 1942 года от рака печени. (Мы обратили внимание на одну деталь. Оперуполномоченному учетно-архивного отдела УКГБ по Воронежской области капитану Осипову, который подписывал эти фальшивки, почему-то нравились двадцатые числа 1942 года. Позднее, в 1961 году, “смертный час” Станкова он назначил на 20 октября 1942 года.)
Очень ловко оформлялись свидетельства о смерти: в районный ЗАГС отправляли секретный циркуляр, и там “фиксировали” факт смерти нужной датой.
Повторное обращение А.В. Корчагиной в УКГБ по Воронежской области (мы не можем не выразить восхищения этим смелым и по тем временам поступком) вынудило следственный отдел управления приступить к процедуре перепроверки дела. Анисья Васильевна писала:
“Мой муж Корчагин Михаил Иванович был взят в 1937 г. в сентябре и умер в 1942 г. 20 января. Прошу Вас выслать мне справку с какого и по какое время находился в местах заключение мой муж. Я буду вас просить. Мой возраст с 1882 г. муж с 1884 г. рождения и мой возраст старый мне нужна какая нибудь помощь и вот прошу еще вас прислать мне справку о реалибитации моего мужа для оформления пенсии в чем прошу не отказать моей просбе.
Корчагина. 6/Х- 60”.
Дело по обвинению наших земляков оказалось в областной прокуратуре, откуда его возвратили в УКГБ с таким сопроводительным письмом:

“18. VII. 1960 г.

Начальнику управления КГБ при

Совете Министров СССР по

Воронежской области

Генерал-майору т. Богомолову Б.И.

Направляется архивно-следственное дело по обвинению Кочергина [так] Михаила Ивановича и других вместе с заявлением Кочергиной А.В., в котором она ставит вопрос пересмотреть дело на ее мужа, для проверки обоснованности осуждения Кочергина и других.
В ходе проверки следует переспросить свидетелей по существу их показаний от 1937 года, проверить их взаимоотношение с осужденными и социальное происхождение и положение обвиняемых.
Дело с заключением следователя прошу возвратить нам к 17 августа 1960 год.

Приложение: дело в одном томе и жалоба.

Зам. Прокурора области старший советник юстиции И. Панферов.

(На документе — две резолюции: 1) т. Мартыненко В.А. Провести проверку. 21/VII (подпись); 2) т. Михайлину Н.В. — Для проверки. 21/VII Мартыненко.)

Подчеркивание в тексте сделано нами. Мы считаем, что главным критерием принятия решения о реабилитации в период “оттепели” являлся как раз фактор социального происхождения и положения.
Следователи (по званию оба капитаны) В.А. Мартыненко и Н.В. Михайлин добротно выполнили поставленную перед ними задачу (хотя и не уложились в указанные прокурором сроки). Они потратили два месяца на изучение обстоятельств давно минувших событий: делали всевозможные запросы и установки, вели розыск свидетелей.
И целый световой день ушел у них на работу с “человеческим материалом”. Рано поутру 20 августа 1960 года они приехали в село Бродовое, а затем перебрались в Новый Курлак. Первый допрос начался в 8 часов 40 минут, а последний завершился в 18.20.
Мартыненко и Михайлин опрашивали не только тех, кто давал показания в 1937 году (некоторых из них уже не было в живых), но и других жителей сел Бродовое, Новый Курлак и Старый Курлак, знавших участников “антисоветского заговора”.
Так было еще раз подтверждено то, что не вызывало наших сомнений и раньше: пять человек погибло в 1937 году безвинно. Никто из допрошенных не вспомнил, чтобы кто-либо из репрессированных односельчан высказывался против советской власти и заявлял о скорой победе фашизма.
Весьма интересны “монологи” “нумеров” образца 1937 года. Перед тем как их читать, необходимо положить закладку на том листе, где помещены их былые “откровения”, и делать сравнения.
Поистине — нет художника более гениального, чем сама жизнь. Вновь не требуются комментарии к свидетельским словам. Пожалуй, все-таки надо заметить, что в 1960 году они были правдивее и на них не оказывалось такого давления.
М-1720: “Священника Станкова К.И. я знаю хорошо, он длительное время проживал в с. Бродовое и служил в бродовской церкви. Еще в довоенные годы он из села куда-то уехал. Я слышал, что затем где-то был арестован, но за что, я не знаю. Отношения между нами были нормальные, личных ссор я с ним не имел и зла к нему не питал.
Во время раскулачивания в 1930 г. мне как члену с/с председатель с/с послал дежурить в колокольню церкви, чтобы никто не мог поднять тревогу. Когда я стоял на посту, то Станков вышел из дому и направился к колокольне. Я спросил, зачем он идет. Он ответил, что ему надо закрыть дверь церкви. В ответ на это я ему сказал, что делать ему нечего, и он сразу же вернулся. Какую цель он имел, я не знаю. Других разговоров между нами не было. Будучи взрослым, в церковь я не ходил. Мой дом он иногда посещал в молебных целях. Сам я неверующий, а моя жена богомольная.
Я от него разговоров о советской власти, колхозных и других мероприятиях советской власти не слыхал. При мне он не мог вести такие разговоры, потому что он меня боялся как члена с/совета.
Меня в отношении Станкова никогда не допрашивали.
После ознакомления с протоколами допроса от 20/1Х — 37 г. могу сказать, что подписи в этом протоколе мои, но факта самого допроса я не помню”.
S-105: “Кто был священником в селе Старый Курлак, я не знаю. Помню, что за несколько лет до начала Отечественной войны в нашем селе священником был какой-то старик, с которым у меня никакого общения не было. В годы коллективизации я был бригадиром, являлся членом с/совета. Допрашивался ли я органами НКВД до начала Отечественной войны — не помню.
Ознакомившись с протоколом допроса от 4/1Х — 37 г., я вспоминаю, что действительно в 1936 г. некоторые гр-не села Ст. Курлак выходили из колхозов, в том числе: Орехов Алексей Терентьевич, Щетинина Наталья Ксенофонтовна, Кривопусков Федор Федорович и другие. Все эти лица проживали по соседству с тем священником-стариком, который в 1936 г. отправлял молебны в селе Ст. Курлак. Я лично не слышал, чтобы этот поп агитировал названных колхозников выходить из колхозов, и они сами об этом не говорили, но я считаю, что только поп мог их сагитировать выйти из колхоза, потому что эти лица посещали квартиру этого священника и там молились. В то время (в 1937 г.) я, конечно, помнил его фамилию.
С нас, активистов, вышестоящие представители требовали ускорить темпы охвата колхозом крестьянских хозяйств, и были случаи выхода из колхоза, а поп своим присутствием в селе влиял на крестьян”.
R-1710: “В 1930—1937 гг. я проживал в с. Старый Курлак. Потапова А.А. я знал как священника. Он был попом в течение примерно двух-трех лет, а может быть, и больше. Личных счетов у меня с ним не было.
Примерно в 1935—36 г.г. я работал кладовщиком в колхозе им. Кирова. По разрешению местных органов власти половина церкви (с противоположной стороны входа в церковь) была передана в распоряжение колхоза под ссыпку хлеба. В церкви мы сортировали зерно почти каждый день, в том числе и в дни религиозных праздников. Мне, как кладовщику, Потапов неоднократно говорил, чтобы во время служения в церкви зерно не сортировали, т.к. перегородка очень тонкая и мы мешаем ему трескотней во время сортировки. Но в связи с тем, что в церкви справлялись религиозные обряды почти каждый день, то мы сортировку зерна не прекращали. В беседах со мной Потапов говорил, что якобы скоро придет время, и вся церковь будет полностью восстановлена, т.к. колхозы прекратят свое существование.
Примерно в 1937 г. меня в отношении Потапова допрашивали, но какие я давал показания о нем, я не помню”.
S-615: “От Сысовского я не слышал высказываний против активистов и надежд на приход белых.
До Отечественной войны меня о Сысовском допрашивали. Я вспомнил, что однажды мы с Сысовским сидели у него на лавочке во дворе. В это время шли мимо его двора активисты села Гудков Николай Петрович и Гоголев Федор Иванович. Увидев их, Сысовский сказал: “Скоро будем с “Гудка” и “Медведя” шкуру сдирать”. Гоголева дразнили медведем. Сказав это, Сысовский засмеялся. О сказанных словах Сысовским я никому не говорил. Об этом случае я рассказал на допросе органам НКВД.
По существу прочитанного мне протокола от 20/1Х-37 г. заявляю, что так я не показывал, я показывал так, как на настоящем допросе. Осмотрев подписи на этом протоколе, я не могу утверждать, что они сделаны мною, но похожи на мои”.
G-2210: “Священника Юменского я знал, он проживал до Отечественной войны в с. Н. Курлак. Хозяйства своего он не имел, проживал на квартире. Об идеологии Юменского мне ничего не известно. Никаких разговоров мне слышать не приходилось.
О Сысовском К.И. мне известно, что вышел он из бедняцкой семьи, занимался торговлей мылом, которое изготовлял сам. В колхоз не вступал, раскулачиванию не подвергался. В период коллективизации Сысовский мне говорил, что нас, активистов, посекут. Это было сказано в связи с тем, что я как активист и другие ходили по домам и агитировали крестьян вступать в колхоз.
Сысовский был в близких отношениям со священником Юменским. За что их арестовали, я не знаю”.
R-1517: “До революции и после Сысовский занимался скупкой и перепродажей с/х продукции. Торговал он мясом, варил мыло на продажу, привозил откуда-то селедку и продавал населению. В общем, жил он на нетрудовые доходы. Однако жил он небогато, в своем хозяйстве имел одну корову, раскулачиванию не подвергался.
В 1934 г. вступил в колхоз, однако в колхозном производстве участия никакого не принимал, за что и был исключен. Я ничего от него высказываний против советской власти не слыхал.
Меня в 1937 году органы НКВД допрашивали, но о чем и какие показания я давал в то время, я уже не помню. Ознакомившись с протоколом допроса от 20/1Х-37 г. поясняю, что таких показаний я не давал. Возможно, я и давал такие показания, но все равно они неверные. Возможно, то, что написано в протоколе, мне было известно со слов других, но лично мне он, как активисту, угроз не высказывал и в моем присутствии антисоветской агитации не вел.
В отношении очной ставки между мной и Сысовским от 21/1Х-37 г. заявляю, что я не помню, проводилась она или нет, но подпись на этом протоколе стоит моя. Изложенное в этом протоколе очной ставки я не подтверждаю. Как я мог подписать такой протокол, объяснить не могу”.
Свидетелей, давших в 1937 году показания против Корчагина, следователям найти не удалось, как не смогли они добыть информацию о его антисоветской деятельности.
20 сентября 1960 г. появляется следственное заключение по делу № П-19389, подписанное капитаном Михайлиным. Он цитирует здесь показания обвиняемых и свидетелей (как из 1937-го, так и из 1960 года).
Главная смысловая нагрузка этого документа падает, на наш взгляд, на следующий абзац:
“В процессе дополнительной проверки в 1960 г. установлено, что Станков К.И., Юменский А.А. и Потапов А.А. до 1937 года являлись священниками церквей в селах Анненского района Воронежской области, Корчагин М.И. являлся торговцем, за что подвергался раскулачиванию в годы коллективизации, а Сысовский К.И. по соц. происхождению и имущественному положению был крестьянином-середняком, раскулачиванию не подвергался”.
То есть, вот она, суть “оттепели”: реабилитировали одного Сысовского только из-за “соц. положения”. Время “отпущения грехов” “попам” и “кулакам” еще не настало.
Прокурор Воронежской области государственный советник юстиции 3-го класса Жгутов, ознакомившись со следственным заключением, направил в Президиум Воронежского областного суда “Протест в порядке надзора” по делу Сысовского. Он аргументирует отмену постановления тройки УНКВД так: “Доказательства о принадлежности Сысовского к контрреволюционной группе в материалах дела отсутствуют. Арестован Сысовский без санкции прокурора на непроверенных показаниях Юменского, осужденного по настоящему делу. После ареста Сысовского допрошены свидетели S-615 и R-1517, заявившие, что Сысовский в разное время проводил антисоветскую агитацию. Каких-либо других доказательств о виновности Сысовского следствием добыто не было, сам он предъявленное обвинение отрицал. В 1960 г. свидетели заявили, что от обвиняемого антисоветских высказываний им слышать никогда не приходилось. Своих прежних показаний они не подтверждают. Вновь допрошенные 6 человек свидетелей охарактеризовали Сысовского положительно”.
24 ноября 1960 года Президиум Воронежского областного суда постановил протест прокурора удовлетворить, а “постановление тройки УНКВД по Воронежской области от 25 сентября 1937 года в отношении Сысовского Кирилла Ивановича отменить и дело о нем производством прекратить за недоказанностью предъявленного обвинения”. Этот важный документ подписан председателем Президиума облсуда Чичериным.
Все ясно. И вроде бы частично восстановлена справедливость. Но вот именно — частично. Разве по отношению к К.И. Станкову, А.А. Потапову и М.И. Корчагину не совершалось противоправных действий и их вину доказали?
Анисья Васильевна Корчагина так и не дождалась справки о “реалибитации” мужа.
Впоследствии, в 1961 и 1963 годах, в УКГБ обращались дети Станкова (Зоя Капитоновна Малахова) и Сысовского (Василий Кириллович Сысовский), Зое Капитоновне выдали фальшивое свидетельство о смерти, а Василию Кирилловичу ответили, что его отец реабилитирован, ни словом не упомянув о расстреле.
За окном продолжается оттепель. Но мы знаем, что очень скоро вернутся холода, быть может, еще более сильные, чем прежде. Дело № П-19389 снова перекочевало в архив. “Оттепель” в России закончилась.

ЛЕДОХОД

В природе приход весны неизбежен, какой бы затяжной ни выдалась зима. У истории иные законы, зачастую они не поддаются разумному объяснению. И все-таки и тут существует определенная смена сезонов. Нам кажется, что “оттепель” была предвестницей “тотального потепления”, нахлынувшего в конце 80-х годов, ведь на мировоззрение лидера страны той поры, М.С. Горбачева, во многом повлияла атмосфера 60-х.
В 1988 году отмечалось тысячелетие крещения Руси. Помпезных празднеств не наблюдалось, однако, судя по тогдашней прессе, особых препятствий верующим также не чинилось. Изменилось и отношение к “кулакам”: их перестали клеймить как злостных вредителей и врагов социализма. Реабилитационный процесс принял массовый характер.
Он коснулся и наших героев. Они погибли более полувека назад, а их имена снова появились в официальных бумагах. В деле № П-19389 открылся новый раздел.
17 ноября подписан “Протест (в порядке надзора)”. Теперь облпрокурор Ю.М. Горшенев, в отличие от своих коллег из 1960 года, не усмотрел в действиях Станкова, Потапова, Юменского и Корчагина состава преступления. Текст постановления Президиума Воронежского областного суда было несложно предугадать. Собственно, вся эта процедура представляла собой обыкновенную формальность. И все же день подписания этого документа — 28 ноября 1988 года — мы считаем знаменательным.
Честно говоря, за время работы в архиве и затем, когда материалы “подвергались” нашему дотошному изучению, мы настолько “вжились” в них, так напряженно следили за развитием событий, что наше неподдельное ликование не покажется странным.
Сух и казенен язык чиновников из прокуратуры и суда, но эти два документа мы читали как изысканный образец классической литературы.
Правда, и тут мы обнаружили ложку дегтя. На “Протесте” и “Постановлении” стоит гриф секретности — значит, о факте полной реабилитации знали лишь сотрудники “компетентных органов”. Никто не удосужился разыскать и известить родственников.
18 октября 1991 года (после знаменитого путча, но еще при номинальном существовании СССР) принят закон РФ “О реабилитации жертв политических репрессий”, а 12 августа 1994 года вышло в свет постановление правительства России № 296 “Об утверждении Положения о порядке возврата гражданам незаконно конфискованного, изъятого или вышедшего иным путем из владения в связи с политическими репрессиями имущества, возмещения его стоимости или компенсации” (ну и названьице!).
В начале 90-х годов дела на пострадавших от сталинского режима начали рассекречивать и передавать на хранение в государственные архивы. В нашем Воронеже это Центр документации новейшей истории (бывший партархив Воронежского обкома КПСС).
Дело № П-19389 обрело новый “дом”. Для нас это дело превратилось в некий живой организм (пусть подобная реплика и даст повод уличить нас в приверженности к мистике). Мы уверены: тогда, в начале 90-х, оно ждало, что будет кем-то востребовано, надеялось на то, что доберутся и до его тайн.
Так и случилось. В 1995 году в архиве побывали родные М.И. Корчагина: внук, Валерий Петрович Максименков, и дети, Евгения Михайловна Максименкова и Александр Михайлович Корчагин. По их заявлениям выдавались различные справки: о реабилитации и имущественном положении Корчагина, о признании его детей пострадавшими от политических репрессий. Важно то, что детям разрешили ознакомиться с делом.
Е.М. Максименкова и А.М. Корчагин живут в районном центре — Анне, откуда совсем недалеко до Воронежа. А вот родственников других осужденных по делу отделяет от столицы Черноземья огромное (даже по российским масштабам) расстояние. Но и они сумели найти тропинку к делу № П-19389.
В 1997 году в ЦДНИ Воронежа пришел запрос из Управления федеральной службы безопасности РФ по Новосибирской области, в котором Сергей Кириллович Станков (внук Капитона Ивановича, сын его младшего сына) высказывает желание получить сведения о судьбе деда. В его адрес направили архивную справку, где сказано о том, в чем обвинялся Станков, о мере наказания (расстрел) и о реабилитации в 1988 году.
В 1998 году в архив обратился Николай Кириллович Сысовский, сын К.И. Сысовского, который проживает в Омске. И ему ответили надлежащим образом. По его просьбе Аннинский ЗАГС выписал свидетельство о смерти Кирилла Ивановича Сысовского.
Там содержится (наконец-то) точная информация:
Дата смерти — 2 октября 1937г.
Место смерти — г. Воронеж.
Причина смерти — расстрел.
О Потапове и Юменском никто никогда не справлялся. Ни в одном из ЗАГСов нет записи о регистрации их смерти.
8 ноября 2000 г. — такая дата стоит на последнем документе, подшитом к делу № П-19389. Это наша просьба о возможности поработать в архиве.
В начале работы мы самоуверенно заявили, что открыли все тайны дела № П-19389. Мы сделали это, конечно, сгоряча. Многие секреты ХХ век так и не захотел нам выдавать. А теперь он уходит...
http://magazines.russ.ru/nz/2001/6/bat.html
Tags: коллективизация, политические репрессии, реабилитация, сталинизм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments