d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Categories:

А.Г. и В.Г.Зарубины "Без победителей" (из истории Гражданской войны в Крыму) ч.20

Глава IV. Год 1920

Врангель и его реформы. Конец "Белого дела"[1]


Все смешалось в Крыму в разгар весны. На полуостров с Северного Кавказа хлынули остатки деникинских войск. К местному населению, беженцам, тыловым службам прибавилось 25 тысяч добровольцев, 10 тысяч донцов и кубанцев, и число их росло. "Состояние войск, прибывших в Крым из Новороссии, - вспоминает Я. А. Слащев, - было поистине ужасно: это была не армия, а банда. Орудия и обозы были брошены. Ружья и часть пулеметов сохранил еще Добровольческий корпус, в который была сведена Добровольческая армия, под командованием Кутепова[2]. Донцы и кубанцы в большинстве и этого не имели"[3].
Не хватало всего. Обмундирование, оружие и боеприпасы, лошади были оставлены противнику. Угля не было. Бензина не было. Хлеба - могло не остаться в самом скором времени. Несытые и расхристанные орды военных грабили население, всячески над ним издеваясь. Иные офицеры, сколотив банды, становились на дорожку профессиональной преступности. Психологию войск можно обозначить словами: апатия, временами перерастающая во взвинченность, и наоборот, отсутствие малейшего намека на дисциплину, ненависть к начальству. "Пьянство, самоуправство, грабежи и даже убийства стали обычным явлением в местах стоянок большинства частей"[4]. Финал добровольчества был страшен и отвратителен одновременно.
Вконец разложившиеся контрразведчики, осваговцы и тому подобные, предельно избалованные безнаказанностью типы нашли себе кумиров в лице псевдогенералов Покровского, Боровского - хорошо нам знакомых, а также начальника штаба генерала К.К. Мамонтова генерала Постовского. В конце концов, П.Н. Врангель выдворил всех троих за границу.
Работа по наведению порядка предстояла огромная. Врангель взялся за нее с решимостью, энергией, знанием дела. И начал он с самого себя.
Барон работал по 10-12 (услужливые газеты писали - 18) часов в сутки, требуя того же от подчиненных, с семи утра до полуночи. В восемь открывался прием - начштаба, комфлотом, начальника военного управления, просителей и прочих. С часу до двух - обед, с двух до пяти - опять доклады, вечером - опять приемы, работа за столом, изредка - прогулки, часто посещения воинских частей, лазаретов. Постоянно - выезды на фронт, непосредственное управление войсками.
Газеты льстиво, но вообще-то отражая истинное положение дел, сообщали: "Ген. Врангель вникает в самую суть самых мелких вопросов, если они связаны с государственностью.
Обладая огромной энергией, являясь образованнейшим и культурнейшим человеком, ген. Врангель сам пишет и составляет проекты важнейших государственных актов, поправляет и дополняет присланные проекты"[5].
Врангель совмещает посты Главнокомандующего и Правителя, то есть военную и гражданскую власти. После соглашения с казачьими атаманами его полный титул - Главнокомандующий Русской армией и Правитель Юга России.
Эвакуированные в Ялту сенаторы и местные правые подали Врангелю записку, суть которой сводилась к тому, что "другого устройства власти, кроме военной диктатуры, при настоящих условиях мы не можем принять - иначе это было бы сознательно идти на окончательную гибель того святого дела, во главе которого вы стоите". ("Само собой подразумевавшаяся диктатура выдвигалась не как временное необходимое зло, а как универсальное средство для спасения Родины", - комментирует В.А. Оболенский). При диктаторе предполагался Совет из пяти начальников управления [6] - нечто типа деникинского Особого совещания, но не столь громоздкое.
Врангель, однако, и без подсказок, сразу открыто провозгласил себя диктатором, то есть вождем, не обремененным законодательством и обладающим неограниченными полномочиями, и никогда не скрывал своей антипатии к демократической форме правления.
Приказ от 29 марта гласил: "Правитель и Главнокомандующий вооруженных сил на Юге России обнимает всю полноту военной и гражданской власти без всяких ограничений"[7]. И Врангель не просто провозглашает, он теоретически обосновывает диктатуру: "...В осажденной крепости должна быть единая власть - военная"[8].
Связь с общественностью Ставка (или Главная квартира) осуществлялась через начальника штаба. Сначала это был П.С. Махров, которого считали слишком левым, "эсерствующим". В середине июня Врангель назначил генерала Махрова военным представителем в Польше, заменив его другом и сподвижником П.Н. Шатиловым[9]. Контакты с общественными кругами носили большей частью приказной или запретительный характер.
"Идейное руководство" сосредоточилось в руках полковника Симинского (Семинского), начальника контрразведки Главной квартиры, связь с прессой была возложена на полковника Мариюшкина. Коменданта крепости Турбина Врангель снял с должности, поставив на его место генерал-лейтенанта П.К. Писарева, а когда тот понадобился на фронте, - комендантом стал генерал Н.Н. Стогов.
Врангель давал уничтожающие характеристики людям "кадетского" склада, окружавшим А. И. Деникина: "были неспособны к творческой работе", "люди слов, а не дела"[10] и т. п. Мало кто из прежней администрации остался наверху, разве что М.В. Бернацкий. Почвой, из которой Врангель черпал силы и где искал сотрудников-сомышленников, были правые, внешне консервативные, жесткие, однако способные к учету меняющейся реальности, принятию и выполнению определенных решений круги.
Врангель не терпел ни левых, ни крайне правых, открытых реакционеров. Первые его отталкивали словоблудием и перманентной критикой, "зубры" - неумением извлекать уроки, приспосабливаться к действительности и, в то же время, изменять ее в направлении созревших тенденций.
Самого Врангеля-политика можно квалифицировать как консервативного оппортуниста[11], прагматика, реформатора столыпинского типа. Его взгляды оттачивались в беседах с близкими по менталитету людьми: П.Н. Шатиловым, А.В. Кривошеиным, П.Б. Струве, в анализе причин поражения Деникина и Колчака. Но Врангель не раз повторял, что готов работать с кем угодно, хоть с социалистами, лишь бы они делали дело. Ему недаром приписывали фразу: "хоть с чертом, но против большевиков".
Собственная биография, привычный круг общения диктовали Врангелю монархические пристрастия, да и психологический строй у него был соответствующий. Однако Врангель умел подчинить личное интересам целого, как он их понимал. "Мои личные вкусы не имеют никакого значения"[12], - говорил он, сознавая себя не частным, а "государственным лицом", понимающим, что возродить в России монархию немыслимо[13].
Формируя администрацию, Врангель постоянно сталкивался с кадровой, как бы мы сказали, проблемой: эмиграция не верила в прочность его режима. Страшновато было покидать теплое, уже освоенное место и отправляться в крымскую неизвестность, откуда можно было и не вернуться - на это решился А.В. Кривошеин. Призывы к патриотизму уже не помогали. Так что, возможно, не все высшие врангелевские чиновники были адекватны своим должностям.
Гражданское управление представлял первоначально Совет начальников управлений при Главнокомандующем (Правителе). В него вошли: Управление внутренних дел, объединявшие ведомства собственно внутренних дел, земледелия, торговли и путей сообщения (таврический губернатор Д.П. Перлик, которого сменил в двадцатых числах мая, бывший во времена командования Врангелем Добровольческой армией его помощником по гражданской части, С.Д. Тверской; пост вице-губернатора занял А.А. Лодыженский); финансов (М.В. Бернацкий); иностранных дел - внешних сношений (П.Б. Струве [14]); юстиции (Н.Н. Таганцев), военное (генерал-лейтенант В.Е. Вязьмитинов). Струве большую часть времени пребывал за границей, и его обязанности на месте исполнял Г.Н. Трубецкой. По прошествии некоторого времени на место начальника выделенного Управления торговли и промышленности был назначен единственный "местный" в Совете - В.С. Налбандов. Кстати, левее его (октябриста) около Врангеля не было никого.
В связи с намеченной аграрной реформой возникло отдельное Управление землеустройства во главе с сенатором Г.В. Глинкой.
Должность государственного контролера получил бывший член Государственной думы Н.В. Савич. Оба отличались устойчиво правыми взглядами.
20 мая, после настойчивых уговоров Врангеля, в Севастополь прибыл А.В. Кривошеин[15], который хотел вначале осмотреться, разобраться в крымских реалиях и воздерживался от каких-либо обещаний. Но в разгар удачного наступления, наконец, решился на отчаянный, по мнению многих, ценивших его (к примеру, П.Н. Милюкова), шаг, остался в Крыму, был 6 июня назначен помощником Врангеля и не покинул его до конца крымской эпопеи.
Личность Кривошеина вызывала у современников противоречивые чувства. Некоторых, того же бессребреника Слащева, раздражала его предпринимательская жилка. Да и в Крыму, занимая второй после диктатора, пост, Кривошеин не мог удержаться от участия в акционерных предприятиях, сделок, которые могли во времена всеобщего бедствия показаться сомнительными с точки зрения нравственности. Но в знании дела, незаурядности, умении объединить вокруг себя людей разных взглядов ему не могли отказать даже его недоброжелатели.
Врангель буквально преклонялся перед Кривошеиным. "Человек выдающегося ума, исключительной работоспособности", "выдающийся администратор", "человек исключительной эрудиции, культурности и широкого кругозора"... Дальше особенно важно: "Принадлежа всей своей предыдущей службой к государственным умам старой школы, он, конечно, не мог быть в числе тех, кто готов был принять революцию, но он ясно сознавал необходимость ее учесть. Он умел примениться к новым условиям работы, требующей необыкновенного импульса и не терпящей шаблона"[16].
Газеты тех лет периодически помещали выражения благодарности Кривошеину, подписанные Правителем. Лазарету Корниловской ударной дивизии было присвоено имя Александра Васильевича Кривошеина[17]. Это, конечно, выглядит анекдотично, но звучит по-своему символически: ведь Кривошеин и был приглашен для того, чтобы извлечь тяжелобольного - "Белое дело".
Оппонент Кривошеина Оболенский смотрит на эту личность как бы с другого конца. Да, Кривошеин - искренний патриот, да, он - "человек большого ума, лучше многих понимавший всю глубину происходивших в русской жизни изменений и ясно представлявший себе, что возврата к прошлому нет. Но... (отточие Оболенского. - Авт.) он все-таки был плоть от плоти бюрократического режима. ...Долгая бюрократическая служба создала в нем известные привычки и связи с определенным кругом людей". И если "по основным чертам психологии" Врангель "оставался ротмистром Кавалергардского его величества полка", то Кривошеин - "тайным советником и министром большой самодержавной России"[18]. И тот и другой дальше "реформ сверху" пойти не смогли при любых обстоятельствах.
Врангель был единственным из вождей белого движения, кто, взяв власть, имел уже четкую программу действий на ближайшее будущее, причем программу развернутую, охватывающую все стороны жизни. Непредсказуемые и мало чем обусловленные экспромты в деникинском духе были чужды его натуре.
В.А. Оболенский считает, что в политике Врангеля где-то в начале мая произошел резкий поворот. Если он дебютировал отказом от похода на Москву в пользу укрепления южнорусской государственности, с решения предоставить широкую автономию народам и пойти, при посредничестве союзников, на перемирие с большевиками, то вскоре, сменив курс, перешел к брутальной воинственности [19]. Нам так не кажется - и вот почему. Тщательно проанализировав все декларации, программного рода документы, заявления, приказы и интервью Врангеля с апреля по октябрь, видишь, что связывающей нитью проходят через них те же идеи, что были сформулированы в начале правления. Конечно, неизбежным стали коррективы и модификации, но суть, показывающая, что диктатор оставался верен избранной стратегии, оставалась прежней. И, наверное, не его, точнее, не только его вина в том, что достичь цели так и не удалось.
Первой, заслуживающей пристального внимания программой врангелевского режима мы склонны считать беседу Главнокомандующего с представителями печати 9 апреля[20].
Начнем с середины, с изложения "методологии". Врангель выступает как решительный "сменовеховец" (в широком смысле): "Я вижу к воссозданию России совершенно новый путь. Пусть среди разлагающегося больного тела свободно оживают отдельные клеточки и долг искусного врача должен быть в объединении их, не разрушая каждой в отдельности. Чем больше будет здоровых клеток, тем процесс разложения будет скорее пресечен. В конечном итоге все омертвелые части организма распадутся, и новая молодая ткань заменит потерявшее жизнеспособность больное тело".
(Первой такой клеточкой суждено стать Крыму[21]).
Что планируется в Крыму? "Наладить совершенно расстроенный промышленный аппарат, обеспечить население продовольствием, используя самым широким образом естественные богатства края..." Свобода торговли - но пока карточная система. Безопасность населения. Земельная реформа: "Мелкому крестьянину собственнику принадлежит сельскохозяйственная будущность России. Посредником по передаче земли в руки малого собственника должно явиться государство".
Рабочим: повышение уровня жизни, в частности, путем открытия лавок "Добрармия - населению" с продажей предметов первой необходимости по сниженным ценам; удовлетворение профессиональных нужд. (Врангель не питал враждебных чувств к рабочим, как Слащев, принимал их делегации и т. д.). Национальный вопрос: "...Национальные нужды населения, в частности, татарского, приняты во внимание самым тщательным образом".
Власть: снова о том же. "Мы в осажденной крепости и лишь единая твердая власть может спасти положение". Но управление невозможно без привлечения общественных сил.
Союзники и помощники: внутренние - "Для меня нет ни монархистов, ни республиканца[ев], а есть лишь люди знания и труда". Внешние: Врангель отмежевывается от "добровольческой, какой-то частной политики" Деникина. "Вместо того, чтобы объединить все силы, поставившие себе целью борьбу с большевиками и коммуной... дрались и с большевиками и с украинцами и с Грузией и с Азербайджаном, и лишь немногого не хватало, чтобы начать драться с казаками, которые составляли половину нашей армии..."
Вывод: "Не триумфальным маршем из Крыма к Москве можно освободить Россию, а созданием хотя бы на клочке Русской земли такого порядка и таких условий жизни, которые потянули бы к себе все помыслы и силы стонущего под красным игом народа".
Впервые, кажется, в белом стане появляется и обретает плоть не реставрационная, а прогрессивная идея, впервые захватнические импульсы уступают место преобразовательным.
Но... как быть с этим?
"Однажды утром дети, идущие в школы и гимназии, увидели висящих на фонарях Симферополя страшных мертвецов с высунутыми языками...
Этого Симферополь еще не видывал за все время гражданской войны. Даже большевики творили свои кровавые дела без такого доказательства"[22].
Симферопольский городской голова А.С. Усов прибыл, по приглашению Врангеля, раздраженного ропотом общественности, в Севастополь. Описание их встречи в мемуарах Главнокомандующего читать муторно - от него так и разит самодовольной "психологией ротмистра": "Вы протестуете против того, что генерал Кутепов повесил несколько десятков вредных армии и нашему делу лиц. Предупреждаю вас, что я не задумаюсь увеличить число повешенных еще одним, хотя бы этим лицом оказались вы". Усов, вернувшись, отказался передавать содержание разговора, заболел и подал в отставку[23]. Его можно понять.
2 мая Врангель отменил публичные казни. И не из каких-то там гуманных соображений или под давлением снизу: как он сам пояснял, они уже не устрашают, а отупляют население.
Пост начальника Особого отдела главного штаба, который ведал разведкой и контрразведкой, был предложен бывшему директору Департамента полиции сенатору Е.К. Климовичу, сидевшему в тюрьме и при Временном правительстве и при большевиках, которые его и выпустили. Для Климовича все левые от большевиков до эсеров и чуть ли не кадетов были одной масти. Однако Врангель вышел на Климовича, не смущаясь его одиозностью, с дальним прицелом: это был профессионал высочайшего класса, что он и доказал своей деятельностью.
Помимо особого отдела наличествовала масса иных карательных органов, которыми Крым буквально был нашпигован: армейская контрразведка при каждом более или менее крупном соединении (жупелом для населения была кутеповская: живыми оттуда не выходили), морская, уголовно-розыскное отделение, военно-полевые суды, которые, не признавая середины, либо оправдывали, либо, чаще, приговаривали к расстрелу. Все они пользовались неограниченными правами, были бесконтрольны и творили что им вздумается, не чувствуя при этом противодействия ни Врангеля, ни его правительства.
Н.В. Савич пишет: "В Крыму не было ни погромов, ни грабежей со стороны воинских частей, которые получали регулярно свое довольствие и не были вынуждены прибегать к самоснабжению, что было одной из наиболее вопиющих язв 1919 года. Совершенно невозможно было существование таких начальников, как Шкуро или Покровский, о грабежах коих слагались легенды"[24].
Массовых бесчинств, аналогичных творимым добровольцами Деникина в Крыму, с апреля действительно не было (мы говорим именно о Крыме, не о Северной Таврии). Однако насилия и реквизиции, особенно в связи с мобилизацией, отнюдь не были редкостью. Очевидец событий, укрывшийся под инициалами А.П., вспоминал: "Грабежи, разбои и другие имущественные преступления не подвергались надлежащему преследованию, стали в войсках обыденным явлением. Честный солдат обращался в гнусного мародера, исчезла всякая идейность и даже порядочность, и на смену им приходили низкие корыстные мотивы и грубый произвол"[25]. От солдат не отставали военачальники, сколачивая себе состояния для безбедной жизни за границей.
А от грабежей было рукой подать до арестов и казней или просто расстрелов на месте. Начало правления Врангеля ознаменовалось вереницей массовых экзекуций: мусульманская группа, матросы-севастопольцы, обвинявшиеся в подготовке восстания, 13 подпольщиков в Симферополе, члены городского комитета большевиков Керчи, руководство ялтинского комсомола... Приказом Кутепова по делу Союза коммунистической молодежи было предано военно-полевому суду 15 человек, из них 10 приговорены к повешению (включая Воловича (Зиновьева), Б. Горелика, Ф. Шполянскую) [26]. По данным тюремной администрации, на 1 августа 1920 года в тюрьмах находилось заподозренных в большевизме: в Севастополе - 90 человек и в Симферополе - 160, а на 1 октября в Севастополе - 190 человек, в Симферополе - 373[27].
Не надо думать, что профессионализм Климовича был надежным средством отделения "агнцев от козлищ", то есть небольшевиков от большевиков. "...При Климовиче, как и до него, тюрьмы были переполнены случайными людьми, что нисколько не мешало, а скорее помогало работе оставшихся на свободе большевистских агитаторов"[28]. Особенно много сидело военнослужащих - для этого было достаточно одного неосторожного слова или критического замечания.
Разрозненные факты. Начальник Управления юстиции Н.Н. Таганцев отрешает от должности всех мировых судей-социалистов. Арестован народный социалист А.П. Лурья (Лурье), соредактор либеральных "Южных Ведомостей"[29]. 1 сентября арестованы контрразведкой товарищ председателя рабочего клуба союза моряков Пчелин, секретарь клуба Рулькевич, член правления Гапонов; все - правые эсеры [30]. Дошло и до литераторов: 22 июля в Феодосии арестован О.Э. Мандельштам, уже претерпевший от добровольцев. Он подозревается в коммунистической деятельности, что грозило высшей мерой, но, благодаря заступничеству М.А. Волошина, освобожден[31].
Продолжало тянуться следствие по делам как будто оправданного С.И. Руцинского и убитого эсера И.Е. Маркова (см. с. 242). Что касается контрразведчика Руцинского, то морской суд признал его виновным в присвоении звания и чина полковника и вымогательстве (но никак не в содействии большевикам) и приговорил к лишению прав состояния и ссылке в каторжные работы[32]. А дело Маркова вытащило на свет "картину страшного морального распада уголовно розыскного отделения и отделения государственного розыска при б. начальнике Белоусове", которого сменил не менее омерзительный Кривошеев (Севастополь).
"Это была академия преступников, вертеп преступников, банда вымогателей", - патетически восклицал на августовском судебном заседании товарищ прокурора А.П. Гукович. Арестованный вместе с Марковым, но отпущенный, эсер А.В. Некрасов называл "уголовный розыск застенком, а сидящих на скамье подсудимых сравнивает с заплечных дел мастерами". Марков был убит якобы при попытке к бегству. Двое убийц получили по 20 лет, а организатор, войсковой старшина В.И. Кривошеев, - всего 4 месяца заключения в крепости[33].
Насколько нам известно, это был единственный случай наказания "заплечных дел мастеров" при Врангеле, да и то потому, что Марков являлся известной фигурой, и расправа с ним получила большой общественный резонанс. Можно себе представить, какие факты вскрылись бы, если бы на скамье подсудимых оказались не мелкие сошки из уголовного розыска, а матерые волки из кутеповской контрразведки...
Врангель придумал и более гуманный метод борьбы с политическими противниками. 11 мая он установил приказом административную меру[34]: "Высылка в Советскую Россию лиц, изобличенных в явном сочувствии большевизму, в непомерной личной наживе на почве тяжелого экономического положения края и пр." [35] Насчет последних у нас никаких сведений нет, а вот что касается первых - мера действительно нашла широкое применение.
В газетах стали обычными объявления типа: "Жительницу города Севастополя Зинаиду Александровну Сосновскую, изобличенную в явном сочувствии большевикам, как бывшую сотрудницу большевистской газеты "Известия" и высказывающуюся всегда за избиение офицеров и духовенства..." - выслать; надворного советника Кузанова Петра Соломоновича, двухкратно служившего большевикам, приговоренного к 20 г. каторги и помилованного, но продолжающего сочувствовать большевикам", - выслать[36] и т. д.
Сидевший, в который раз с 1905 года, председатель Крымпрофа, председатель Севастопольского совета профсоюзов, товарищ председателя городской думы Севастополя, почетный мировой судья Н.Л. Канторович также был приговорен к высылке в Советскую Россию. Уже был назначен отъезд - 23 августа. Но гласные думы, М.К. Рыбарский и Н.И. Емельянов, учитывая, что у большевиков Канторовича тоже, скорее всего, ждет тюрьма, добились аудиенции у Врангеля и изменения места высылки - в Грузию или Константинополь - по желанию. 15(28) сентября на пароходе "Возрождение" старый шлиссельбуржец, не сумевший ужиться с врангелевскими реформаторами, вместе с семьей отплыл в Грузию. Вместе с ним выехали товарищ председателя союза металлистов С.Г. Тимченко, секретарь союза И.Е. Дьяченко, член правления Кошелев и председатель старост портового завода Горячко [37].
Под предлогом контактов с Москвой - а торговые связи действительно были - власти разгромили Центросоюз, главный кооперативный орган Крыма, и его отделения. Врангель видел в нем скопище агентов Кремля, а местные спекулянты - сильного конкурента.
На все просьбы Симферопольской думы об упразднении контрразведки, отмене военно-полевых судов и смертной казни, назначении комиссий с председателями от общественных организаций для расследования действий контрразведки генерал Шатилов отвечал неизменным "нет" с оговоркой, что против комиссий он лично ничего не имеет[38]. Но, видимо, имел кто-то другой, ибо созданы они так и не были.
Появились, однако, согласно приказам Врангеля от 14 апреля и 5 мая, другие комиссии - военно-судные, для расследования и вынесения приговоров по делам о грабежах, разбоях, самовольных реквизициях, совершаемых военнослужащими. В сентябре их было уже 28. Но эта, широко разрекламированная кампания, практически не принесла результатов. Офицеры, заседавшие в комиссиях, не желали, в силу корпоративной солидарности, судить своих товарищей. В лучшем случае крестьянам выплачивали смехотворную компенсацию. Никаких существенных изменений, в сторону хотя бы уменьшения произвола, не принесло и учреждение прокурорского надзора над политическими делами.
Еще одной "благотворительной" акцией Врангеля было изъятие дел лиц 10-17-летнего возраста из ведения военно-полевых судов.
Репрессивная машина при Врангеле, как бы приняв эстафету от прежних администраций, работала, не сбавляя оборотов, перемалывая и правых и виноватых. Можно ли было в таких условиях разглагольствовать о безопасности населения и защите его прав?
Но Врангель все-таки сумел сразу же внести в крымскую жизнь новые ноты, как бы они, приятно или раздражающе, ни звучали.
Постепенно, но последовательно, устанавливается дисциплина: замолкают или удаляются из Крыма интриганы, успокаиваются войска, преследуются уголовники.
В то же время - затихают думы, столь буйные во времена Слащева, почти прекращаются забастовки.
Фрондировало казачество, не скрывавшее своих чувств к добровольцам после Новороссийска, когда последние захватили корабли, бросив казаков на произвол судьбы. Врангель, которому газетные конкуренты услужливо подсунули номера "Донского Вестника", издававшегося при штабе Донского корпуса начальником его политотдела графом (?) дю Шайля[39], пришел в негодование. Газета, не стесняясь в выражениях, разоблачала "генералов и сановников", бичевала Добрармию. Врангель распорядился немедленно закрыть "Донской Вестник". Дю Шайля, отданный под суд за публикацию "статей, направленных к созданию розни между казачьими и неказачьими элементами русской армии"[40] и пропаганду отделения казачества от России; пытался покончить с собой. Под суд отдали также генералов В.И. Сидорина и А.К. Келчевского. В апреле Севастопольский военно-морской суд под председательством А.М. Драгомирова приговорил генералов к четырем годам каторжных работ. Врангель ограничился исключением обоих со службы, лишением мундира и высылкой за границу. Дело дю Шайля, который, тяжело раненный, лежал в лазарете, рассматривалось в августе. Как исполнитель чужой воли, он был оправдан.
Главнокомандующему, несмотря на жесткие меры по отношению к автономистам, удалось, следуя заявленному курсу на консолидацию всех антибольшевистских сил, подписать 22 июля соглашение с атаманами и правительствами Дона, Кубани, Терека и Астрахани [41]. Суть его сводилась к следующему: казачество получает полную независимость во внутреннем устройстве и управлении, Главнокомандующий - полноту власти над всеми вооруженными силами, во внешней политике, в управлении железными дорогами и телеграфом.
Исключительное внимание Врангель, как и его предшественники, уделял идеологии. Постулат оставался прежним: "великая, единая и неделимая", однако приобретал все новые оттенки, что лишний раз подтверждало гибкость врангелевской политики. Место скомпрометировавшего себя и ликвидированного деникинского Освага заняли церковь, официозная и монархическая пресса, субсидируемая и снабжаемая отделом печати при правительстве, привозимой из-за границы бумагой.
Врангель, будучи глубоко верующим человеком, не уставал пропагандировать и насаждать православие как духовную опору будущей возрожденной России. Земельный закон вернул церкви ее владения. Было создано Церковное военное управление во главе с епископом Вениамином, осуществлявшее руководство священниками во всех воинских частях. Врангель, полагаясь отныне на духовенство, ликвидировал армейские политотделы.
Повышенное внимание к религии отразилось и в учреждении 30 апреля ордена во имя Святителя Николая Чудотворца[42], кстати, именно по предложению церкви. Орден представлял собой черный металлический крест с изображением Св. Николая и надписью "Верою спасется Россия" на трехцветной ленте. Первыми награжденными, по приказу 11 июля, стали: генералы А.П. Кутепов, Я.А. Слащев, П.К. Писарев, В.К. Витковский, Н.В. Скоблин; полковники С. Дмитриев, М. Мезерницкий, Е. Глотов, Я. Петренко, Дм. Ширковский, Н. Натусь и поручики М. Редько и А. Попов [43].
При Врангеле выходило около 20 газет. "Независимых" (не пользовавшихся материальной поддержкой правительства) среди них почти не было. Назовем: "Южные Ведомости", "Ялтинский Курьер", "Крымский Вестник", "Юг России", "Наш Путь". "Большим подспорьем для агитации против Врангеля была существовавшая у нас свобода печати. В Крыму пышно расцвело газетное дело, количество периодических изданий было очень велико, притом преимущественно левого направления. Социалистические газеты просто работали на большевиков, конечно, под сурдинку, как то умеют делать социалистические писатели". Кадетское большинство "было нам враждебно. (...) Таким образом, пресса частью сознательно, частью бессознательно делала злое дело разрушения духа"[44], - вспоминал бывший государственный контролер.
Преобладает противоположное мнение (В.А. Оболенский, Г. Раковский, А.А. Валентинов, другие): абсолютно доминировали беззастенчиво поддерживаемые администрацией правые газеты, свирепствовала цензура. "Злоба, клевета и доносы, с одной стороны, бахвальство и "шапками закидаем", с другой - основные черты всей этой ужасной, ухудшающей (удушающей? - Авт.) прессы. (...) ...Если еще можно допустить, что "правые руки могли творить левую политику" ("левая политика правыми руками" - выражение П.Б. Струве, ставшее хрестоматийным для отражения сути политического курса Врангеля. - Авт.), то правая голова не могла говорить левые слова"[45]. О полном преобладании "казеннокоштной" печати пишет Валентинов[46]. Еще дальше идет Раковский. Он указывает на отсутствие, в тисках государственного патронажа, элементарной свободы печати при ее видимости. "Для будущего историка крымские газеты не представляют собой никакой ценности"[47]. Отнесем эту фразу на счет запальчивости современника.
А предварительная цензура на повременную печать сразу после 22 марта была отменена. Редакторы и издатели взвыли: это еще хуже. "С отменой цензуры мы перестаем перед собой кого-либо видеть. Но... накопляют "преступный материал" - и в один прекрасный день, как гром среди ясного неба - беспощадная репрессия"[48].
Цензура была восстановлена, и вскоре газеты "заполнились" белыми пятнами. Доходило до курьезов: однажды цензура выбросила официальную речь... Врангеля, как "слишком революционную", другой раз забраковала заметку Кривошеина, поскольку она "подрывает существующий государственный порядок"[49].
Цензура приостановила либеральный "Юг России"; черносотенные "Царь-Колокол" - за обвинения правительства в демократизме, "Русскую Правду" - за погромную агитацию[50].
В сентябре разыгрался скандал с заведующим отделом печати, журналистом Г.В. Немировичем-Данченко[51]. Оказалось, что под разными псевдонимами в печатных органах стали появляться статьи, резко критикующие работу тыловых учреждений и при этом оперирующие данными, недоступными рядовым обозревателям. Автором их был не кто иной, как Немирович-Данченко. По рекомендации Струве Врангель заменил его профессором истории Г.В. Вернадским. "Приходило, конечно, много деятелей печати, - вспоминал Вернадский о своей службе. - Почти все они понимали трудность положения и соответственно сами себя ограничивали (выделено нами. - Авт.) в своих газетных писаниях и в отношении острых политических и военных вопросов"[52].
Дабы раз и навсегда пресечь казусы, подобные действиям Немировича-Данченко, Врангель издает 12 сентября приказ: учреждается комиссия высшего правительственного надзора (под председательством генерала Экка), "куда каждый обыватель имеет право принести жалобу на любого представителя власти", вследствие чего "огульную... критику в печати, а равно тенденциозный подбор отдельных проступков того или другого агента власти объясняю не стремлением мне помочь, а желанием дискредитировать власть в глазах населения и за такие статьи буду взыскивать, как с цензоров, пропустивших их, так и с редакторов газет"[53].
Среди наиболее читаемых были либеральные, порой чуть с социалистическими привкусом, издания: "Юг России" (ранее "Юг") (Севастополь, сотрудники: М.В. Бернацкий, Е.Н. Чириков, А.Т. Аверченко); "Южные Ведомости" (Симферополь, редактор Н.С. Бобровский, с помощью А.Г. Лурья, С.Я. Елпатьевского, сотрудничали В.В. Вересаев, К.А. Тренев, И.С. Шмелев); "Крымский Вестник" (Севастополь, издатель И.Я. Нейман, в 1920 году газете исполнилось 33 года). Социалистических газет, как таковых, вопреки мнению Н.В. Савича, в Крыму не выходило, за единственным исключением: постоянно преследуемого "Нашего Пути", органа Совета профсоюзов Ялты, "исполняющего должность рабочей газеты"[54] (редактор В.А. Базаров[55]).
Состав "казеннокоштного" лагеря был пестрым. Читались бывший кадетский "Таврический Голос" (Симферополь, редактор Б.И. Ивинский[56]), монархическое "Время" Б.А. Суворина (Симферополь).
Армейские новости публиковали "Военный Голос" (Севастополь), "Голос Фронта" и "Сполох" (Мелитополь; газета казачества, была закрыта).
На крайне правом фланге: "Вечернее Время" Суворина (Феодосия), "Вечернее Слово" А.А. Бурнакина (Севастополь), державный "Ялтинский Вечер" (сотрудничал писатель И.Д. Сургучев). Еще правее: "Царь-Колокол", "Заря России", "Святая Русь" (все - Севастополь). На отражение интересов земледельцев претендовал орган Крестьянского союза Юга Родины монархический "Крестьянский Путь" (Симферополь, редактор В.Я. Уланов) с лозунгом: "Мир - родине, Право - народу, Земля - казакам и крестьянам"[57].
Русская национальная община Ялты издавала единственную в своем роде газету с устной, рассчитанной на самого массового читателя формой подачи материала, - "Русский Терем" (редактор Б. Смирнов) [58].
О крымско-татарской прессе мы уже говорили.
Врангель, считаясь с Западом, предпочитал дистанцироваться от рептильной печати. "Субсидируемые правительством органы, а таких было большинство (выделено нами. - Авт.), льстили властям самым недостойным образом, - признавался он, инициатор такой политики, - но в проведении общих руководящих мыслей государственного значения помочь правительству не могли"[59]. Поэтому Врангель сделал своим рупором умеренно-официальную "Великую Россию" (редактор В.М. Левитский, среди сотрудников - В.В. Шульгин, П.Б. Струве, Н.Н. Львов, Н.Н. Чебышев).
Партийная жизнь во врангелевский период замирает. Умеренных социалистов не слышно. Примолкли и кадеты.
В партии конституционных демократов не было единства взглядов на отношение к Врангелю, тем более что Главнокомандующий их третировал. В начале июля в Севастополе прошло совещание находившихся в Крыму кадетов. Из членов ЦК присутствовали П.Д. Долгоруков и В.А. Оболенский.
Ключевым стал четвертый пункт принятой резолюции: "Главной задачей партии в настоящий момент является укрепление государственной и национальной власти, для данного времени верховная власть должна быть единоличной; эта власть при устроении тыла должна опираться на общественные элементы и на органы местного самоуправления".
Заметны также положения о создании надпартийного союза, недопущении преобладания классовых интересов над "общегосударственными", сепаратизма, крайней реакции (при признаваемой неизбежности реакции, как таковой), свертывании критики, идущей в ущерб созидательной работе.
Собрание избрало бюро "Временного объединения" во главе с князем П.Д. Долгоруковым[60].
Заметных последствий севастопольское совещание не имело. Лидер партии П.Н. Милюков был настроен скептически, если не сказать больше: "безнадежное дело генерала Врангеля, граничащее с авантюрой"[61].
Крымско-татарский вопрос при Врангеле стушевался, ушел вглубь. Правитель только единожды упомянул в своих записках о крымских татарах, что показывает степень серьезности для него этого вопроса: "Отношение местного татарского населения было в общем благожелательно. Правда, татары неохотно шли в войска, всячески уклонялись от призывов, но никаких враждебных проявлений со стороны населения до сего времени не наблюдалось"[62].
И все. Больше ничего во втором томе воспоминаний барона мы о татарах и об отношении к ним не находим.
Tags: Крым, авторы, книги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments