d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Голодомор 1932-1933 гг.: свидетельства выживших

«Попросил отца написать Сталину, что мы голодаем. В ответ услышал: «Один дядя уже написал, так исчезла вся семья»

Весной дети и взрослые искали на полях оставшуюся с осени перемерзлую картошку. Донецкая область, 1933 год.

Владимир Яковлевич Сергиенко, хутор Крашаницын Харьковской области: «Никогда не забуду ужасного поступка, к которому подтолкнул голод наших соседей — дядю Яшу и тетю Екатерину. У этой четы умерла единственная любимая дочь Галя. Ее мертвое тельце положили в какой-то ящик и повезли в последний путь, раз за разом падая от бессилия.
Соседи подошли помочь и попросили открыть лицо покойной, чтобы проститься. Родители запротестовали. Хуторяне все же настояли на своем и увидели, что тело девочки обрезано ножом.
Разъяренная толпа набросилась на супругов, чтобы наказать за людоедство. А дядя с тетей стали умолять не убивать, оправдывались: «Їли її вже неживеньку». А как же лелеяли Яшка с Екатериной свою доченьку, как баловали! Помню, лет за пять перед этой страшной трагедией отец, продав корову, купил Гале полмешка конфет. Ради дочери был готов на все. Однако и он не выдержал издевательства голодом, потерял человеческий облик.
Еще один случай врезался в мою детскую память. Лежим с отцом в доме, опухшие от голода, я — на лежанке, он — на деревянном полу. Неожиданно в моей голове родилась спасительная мысль. «Папа, — говорю, — вон в календаре фото Сталина с детьми. Видно, что он детей любит. Давай, папа, напиши от моего имени, что голодаем, он нам поможет». В ответ услышал испуганный шепот отца: «Смотри не смей! Один дядя из Валок написал Сталину, то он так помог, что исчезла вся семья». И даже второй раз крикнул: «Не смей!» Не понимая, почему гневается отец, я заплакал».

Анна Филипповна Донченко, село Пустовиты Киевской области: «Я родилась в соседнем селе Росава. Нас, детей, было у мамы с папой четверо. Выжила только я одна. Хлеб в доме всегда был, но в 1932 году пришли и забрали все подчистую. Правда, закопанную бочку ячменя в погребе не нашли, и мы кое-как дожили до следующего года. Кто еще мог ходить, отправлялись работать на колхозное поле, за это давали «шлiхту» — баланду из муки, разбавленной водой, и по кусочку хлеба. Мама нашла на болоте небольшой островок, где рос жабий чеснок, и он нас немножко поддерживал. Женщины спрашивали: «Марина, где ты его берешь?» А мама не признавалась, говорила, что там его уже нет.

Еще кукурузные кочаны толкли и пекли из них галеты. Затем отец с матерью свалились с ног и не могли ходить на работу. Я отправилась в Пустовиты к бабушке, а когда через неделю вернулась домой, узнала, что старший брат Архип и отец умерли. Мама уже не вставала, но каждый день посылала меня в ясли: «Посмотри, как там Володя и Юхимийка». Прихожу, а на раскладушке уже выносят моего мертвого братика. Следом умерла и сестричка. (Детям, попавшим «на довольствие» в ясли либо в интернат, тоже давали «шлiхту» и крохотный кусочек хлеба. Многие люди вспоминали, как похожие на маленькие скелеты малыши несли этот кусочек хлеба домой умирающим родителям. Обессиленные отцы и матери плакали, но хлеб не брали. — Авт.).
Однажды ночью я проснулась из-за грозы, начала звать маму, а она уже не откликается… Пришли соседи, бабушка с теткой, крестный, выкопали могилу, внизу которой сделали боковую пещерку, устлали ее соломкой, положили туда маму, заставили доской и засыпали… А у меня уже не было никаких сил даже плакать. Прошли годы, но и сегодня никакая колбаса или котлеты не заменят мне вкуса хлеба. До сих пор, когда машина привозит хлеб в магазин и водитель открывает двери для разгрузки, я стою рядом и не могу надышаться».
«Сил хватало только на то, чтобы вырыть для умерших неглубокую канаву и едва присыпать их землей»

Евдокия Николаевна Борисенко, село Белогородка Киевской области: «Наша семья жила на хуторе Гречановка Черкасской области. В 1929 году моих родителей сослали в Сибирь, где они и погибли на лесозаготовках. Я осталась с бабушкой и дедушкой. В 1932 году мы собрали хороший урожай, но у нас отобрали все до зернышка.
Помню как сейчас зашел к нам активист по фамилии Сова, лупоглазый такой, и сразу к столу, где хлеб лежал. Взял он эту краюшку и издевательски так усмехается… Забрал не только хлеб, но и корову, поросенка, кур. Рассыпанную бабушкой муку активисты собрали веником и тоже забрали. Люди в селе пытались спрятать немного зерна на печи: рассыпали его, сверху застилали одеялом и сажали на печь детей в надежде, что их трогать не будут. Да не тут-то было! Активисты скидывали детей на пол и забирали все до зернышка… Выносили платки, скатерти, даже с детей одежду срывали.
В доме моего будущего мужа, который жил неподалеку, даже дверь с петель сняли. Сидел он с двумя братьями на печи и смотрел на запорошенную снегом хату… Рассказывал, что, когда уже опух от голода, мама собрала его в дорогу и наказала бежать куда глаза глядят. Он дошел до России, устроился там трактористом, так и выжил. А его родные умерли с голоду… В последние годы жизни муж лежал парализованный и все повторял, что это ему наказание за то, что уехал от родных. Все корил себя, что сам выжил, а своих не уберег.
Да и у меня до сих пор грех на душе… Как-то несла на станцию Драбовская родным в горшочке немного супа, сваренного бог знает из чего, и встретился мне высокий парень лет 17-ти с красивыми вьющимися волосами. «Девочка, что ты несешь?» — спросил. А я испугалась и убежала. Рассказала об этом деду, а он мне: «Доця, надо было отдать ему этот горшочек». На следующий день вновь пошла на станцию, а он, Боже ж ты мой, лежал мертвый на траве возле переезда, а ветер его кудри развевал…

Господи, почему я не отдала ему этот суп? До сих пор как сейчас вижу этого мальчика и виню себя…

В соседнем селе во время войны погибло 42 человека, а голод унес в сырую могилу сотни его жителей. Бывало, работает человек в колхозе, едет на конях, а через час лежит на телеге и эти же кони везут его в могилу. Причем сил хватало только на то, чтобы вырыть для умерших неглубокую канаву и едва присыпать их землей. Когда почва проседала, из земли торчали ноги и руки покойников. А то, бывало, заходит бригада в дом, а семья вся мертвая, так они трупы в погреб побросают и все… Помню, как у нас в селе хоронили троих детей. Люди пришли к их родителям, дескать,
деток ваших хоронят, а они даже внимания не обращают. А через пару месяцев тетка Марфа вроде очнулась, пошла к реке, наломала веток и начала ими хату украшать. Соседи спрашивают: «Зачем?» А она отвечает: «Так свадьба же, Гриша женится». Как Гришу хоронили, она не помнила.

…В 1937 году я уже работала в колхозе. Помню, как мы прятались в скирдах соломы, лишь бы не подписывать письмо со словами благодарности Сталину. Все равно находили и приходилось подписываться. В 30-е годы страшно было не только слово сказать, но и подумать. Казалось, что даже за мысли приедут ночью и заберут. Подспудный страх до сих пор остался. Как увижу, например, человека в милицейской форме, так сразу дрожь в пальцах начинается…»

http://fakty.ua/144089-lyudi-v-sele-pytalis-spryatat-nemnogo-zerna-na-pechi-rassypali-ego-sverhu-zastilali-odeyalom-i-sazhali-na-pech-detej-v-nadezhde-chto-ih-ne-budut-trogat-no-aktivisty-skidyvali-detej-na-pol-i-zabirali-v
Tags: большевики, голод, коллективизация, сталинизм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 130 comments