d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Categories:

А.Г. и В.Г.Зарубины "Без победителей" (из истории Гражданской войны в Крыму) ч.15

Пресса, надо отдать ей должное, не молчала. Как правило, осторожная критика Добрармии мотивировалась тем, что бесчинства отдельных "чинов" кладут тень на все доблестные войска. Например: "Невыдержаннось и бестактность (! - Авт.) чинов добровольческой армии, дающие лишний повод к разговорам, с другой стороны, тенденциозное отношение масс уже не к чинам, а к самой армии - это в будущем может привести к самым тяжелым и неожиданным результатам"[107].
Но встречались, до поры до времени, и более резкие заявления. Так "Ялтинский Голос" обращается к текстам приказов генерала Денисова по Юзовскому и Макеевскому районам, где, кстати, не было военных действий. А они были таковы: "Рабочих арестовывать запрещаю, а приказываю расстреливать или вешать, арестованных повесить на главной улице, не снимать три дня"; "По всякой собравшейся толпе будут производимы, без предупреждения, действительные выстрелы". Генерал угрожает расстрелом... "за торговлю в воскресные дни", применением удушливых газов. "В оправдание этой жестокости ссылаются на зверства большевиков, - резюмирует автор. - Ни одно зло никогда не должно служить оправданием другому, - иначе можно дойти и до каннибализма. Ведь, в конце концов, соперничая с большевиками в жестокости, этим самым обеляют и оправдывают большевиков (выделено нами. - Авт.)"[108].
Теперь вернемся к полуострову. К январю, когда стала проваливаться принудительная мобилизация, методы "защиты Крыма" определяются достаточно отчетливо. Обыски. Аресты. Карательные экспедиции. Реквизиции. Порки [109]. Расстрелы "при попытке к бегству". С начала следующего года обыденным явлением становятся убийства - как единичные, так и массовые.
Много шума наделало в Крыму убийство в Ялте известного всей России фабриканта Гужона, причем открыто, на глазах у собственной семьи. Союзники обратились с нотой к правительству, поскольку убитый был французским гражданином. Обыватели недоумевали - кому это понадобилось? Была сформирована следственная комиссия и оказалось, что понадобилось - офицерам-добровольцам. Дело замяли [110].
Там же, в Ялте, был убит московский миллионер Титов. Выяснилось, что в ответ на требование о пожертвовании он сказал "хулиганам я не даю". Офицер тут же застрелил Титова [111].
На станции Севастополь 26 декабря был убит некто Иван Голубович, заподозренный в большевизме.
"В ночь на 1 января на улицах Ялты трое рабочих были схвачены добровольцами, отведены в Ореанду, где помещается кавалерийская часть, и расстреляны. Двое убиты, один ранен"[112].
Убийства происходили по всему Крыму, но эпицентром насилия стала Ялта. Здесь свирепствовал отряд полковника Гершельмана. "Отряд этот считал вообще своей миссией непосредственную расправу с "подозрительным элементом". Расправа эта производилась чаще всего на ялтинском молу (том самом! - Авт.), откуда жертвы, после жестоких истязаний, кидались в море"[113].
На крестьян Симферопольского уезда наводит ужас команда помещика Шнейдера. Крымский крестьянский союз назвал "кошмарным преступлением" расправу Шнейдера и его самочинного карательного отряда над собственными батраками и террор, установленный им в Булганакском районе. Союз ходатайствовал перед министерством юстиции и штабом Добрармии о расследовании дела [114]. Безрезультатно. Только на процессе 1926 года были выявлены в полной мере преступления шнейдеровского отряда.
В Севастополе арестованы члены профсоюза металлистов. Протесты союза безрезультатны. Группа офицеров расстреляла правление профсоюза [115].
На страницах нашей книги впервые появляется знаменитый капитан Н.И. Орлов [116]. И в каком обличье? Его отряд производит тотальный обыск на окраинах Симферополя. "Обыск закончился арестом и избиением ни в чем не повинных лиц, в большинстве евреев, причем оружие обнаружено не было, за исключением нескольких охотничьих ружей"[117].
Расстрелы в тюрьмах, расстрелы в чистом поле, никем и ничем не сдерживаемый разгул насилия - и робкие протесты общественности. И что же? Министерства юстиции не видно, не слышно. Виновных нет. Насколько нам известно, не был наказан ни один человек. В лучшем случае убирали из Крыма. Напомним, что Главнокомандующий клялся не вмешиваться во внутренние дела края.
В последний раз дадим слово М. Винаверу. "Д. А. не могла прислать в Крым сколько-нибудь значительных сил, а по качеству своему отряды, присланные в Крым, особенно в Ялту, были таковы, что поведением своим вызвали негодование со стороны всего мирного населения (дело не только в "качестве", дело в общей политике. - Авт.). Отряды эти сочли себя вправе взять в свои руки расправу с теми, кого они признавали большевиками, и самовольными убийствами, арестами, разгромом типографии газеты [118] вызвали во всем населении Крыма крайне недружелюбное отношение. Репрессий со стороны командования ДА, невзирая на настояния Правительства (под вопросом; другое дело, дабы избежать позора и обвинений в потворстве, следовало просто подать в отставку. - Авт.), не последовало"[119].
Комментариев не будет.
Между тем, социально-экономическое положение края продолжает ухудшаться. В январе вспыхивает эпидемия тифа. Совет министров вынужден принять специальное постановление:
"1. Признать настоящую эпидемию тифа чрезвычайной.
2. Признать, что борьба с эпидемией является государственной необходимостью, в соответствии с чем все чрезвычайные расходы по борьбе с эпидемией надлежит отнести за счет Краевой Казны.
3. Признать необходимым сосредоточить все мероприятия по борьбе с эпидемией в руках Губернского земства"[120].
Эпидемии - неизбежный спутник гражданской войны.
В декабре правительством было обещано открыть Севморзавод. Создали его правление. Однако открытие так и не состоялось. Член Севастопольской городской управы Н.А. Борисов сообщал министру труда: "...На почве страшной безработицы и наступившего голода среди рабочих сильное возбуждение. Не исключается возможность эксцессов, почему необходимо немедленное открытие заводов севастопольского порта и утверждение сметы на организацию общественных работ"[121].
Заволновалось и столь спокойное прежде крымское крестьянство. Несмотря на все жестокости карательных отрядов, крестьяне отказывались платить арендную плату: учащаются захваты помещичьих земель, разгромы имений.
Сложившейся ситуацией умело пользовались большевики. В октябре 1918 года Крымская организация РКП(б) была передана в состав Коммунистической партии Украины, что позволило оказывать ей непосредственную помощь из нового, более близкого географически центра. 1 декабря в Симферополе открылся так называемый первый крымский областной съезд КП(б)У, на котором от ЦК Компартии Украины присутствовал известный революционер Ян Гамарник. Съезд принял принципиальное решение о подготовке к вооруженному восстанию, активизации партизанской борьбы.
Работа большевиков развертывалась в пяти основных направлениях и, несмотря на преследования, смертные приговоры, выносимые военно-полевыми судами, разгромы подпольных групп, принимала все больший размах. Это: разложение войск Антанты, в чем значительную поддержку оказывала созданная в мае 1918 года Федерация заграничных групп, в составе которой, помимо прочих, были французская и английская секции; формирование боевых подпольных групп, устраивавших диверсии, нападавших на белогвардейские патрули и отряды; агитация среди рабочих и забастовочное движение; повстанческая борьба; работа в деревне. Подпольные большевистские комитеты функционировали в Севастополе (самый сильный), Симферополе, Евпатории, Ялте, Феодосии и Керчи.
Первые, более или менее организованные - в основном из дезертиров - повстанческие группы стихийно появились в Горном Крыму еще при немцах. Большевики постепенно прибирают это "зеленое" движение, носившее зачастую полубандитский характер, к своим рукам, создают собственные отряды, порой весьма крупные. Наибольшую известность получил Евпаторийский отряд, он же "Красная каска", образованный местными большевиками и руководимый рабочим И.Н. Петриченко (ноябрь 1918-го - январь 1919 года). Базой "Красная каска" избрала Мамайские каменоломни под Евпаторией, откуда совершала регулярные набеги на белых и окрестные помещичьи имения.
Деятельность отряда вызывала крайнее раздражение добровольцев, тем более, что сначала, имея превосходство в силах (офицерский отряд с батареей, эскадрон кубанских казаков, карательная команда из немцев-колонистов), справиться с ним они не могли. "...Получены известия, что началась анархия в Евпаторийском уезде, что там бандитами расстреливаются офицеры и т. д. Вся наша 5-я рота так и рвется туда..."[122], - записывает в дневнике некто А. В. В ночь с 18 на 19 января силы дополнительно посланного 1-го батальона (300 человек) и другие части окружают каменоломни и с помощью военных кораблей интервентов, осветивших прожекторами и обстреливающих повстанческую базу, начинают их штурм. Применяются газы. Оставшиеся в живых вынуждены были выйти на поверхность, где их ждала расправа. По данным, приводимым П.Н. Надинским, на месте боя осталось 117 убитых партизан [123]. А. В. комментирует событие: "Бандиты, как оказывается, после ряда стычек, были выгнаны из каменоломен и взяты в плен. Причем с последними было поступлено без пощады. Всех 200 человек пленных выстроили в ряд, а затем расстреляли пулеметами. Главарь банды некто Петриченко был пойман тяжело раненым и также расстрелян. По моему этот род действий правилен, так как с такой публикой иначе нельзя разговаривать"[124]. Убили и жену Петриченко - Марию. Спастись удалось немногим.
Но разгром "Красной каски" не мог остановить роста повстанческого движения. Своего апогея оно достигнет в следующем, 1920-м году [125].
На обрисованном фоне начала 1919 года Краевое правительство почти с математической последовательностью отказывается буквально от всех своих демократических начинаний.
14 февраля публикуется постановление Совмина "О борьбе с большевиками", фактически, как его и стали называть, - о внесудебных арестах. Согласно постановлению, было сформировано особое совещание в составе министров внутренних дел и юстиции и начальника штаба Добровольческой армии (или их заместителей). ОСО (не путать с деникинским) предоставлялось право высылать за пределы Крыма или заключать под стражу на срок до 6 месяцев (с возможным продлением срока) тех лиц, "которые будут признаны угрожающими общественной безопасности"[126]. Органами, на которые опиралось ОСО при производстве арестов, обысков и пр., были признаны стража, милиция и, главное, контрразведывательное отделение при штабе Добровольческой армии. Всякому ясно, что "угрожающим общественной безопасности" мог стать не только заподозренный в большевизме, но и любой, даже самый осторожный критик существующего режима, оппозиционер или инакомыслящий.
На краевом земско-городском съезде, который открылся того же числа, когда было обнародовано постановление, развернулась бурная полемика по этому поводу. В.А. Могилевский с полной определенностью обрисовал суть нового курса. Правительство сошло с демократических принципов, - констатировал он. - "...Особенно изданием закона о внесудебных арестах и восстановлением известных статей уголовного уложения, коими еще царское правительство боролось с социалистами. Этими актами крымского правительства мы возвращаемся ко времени самодержавия". Социалист-революционер В.А. Фосс подметил, что закон о внесудебных арестах - "фактическая отмена неприкосновенности личности". В.Д. Набоков, министр юстиции, не без цинизма "с грустью отмечает, что все члены крымского правительства много посвятили борьбе с административными репрессиями в дни царской власти, а теперь самим приходится применять их"[127].
Позднее министр труда социалист П.С. Бобровский, казалось бы более других членов правительства информированный о настроениях в рабочей среде, пойдет в демагогии и словесной эквилибристике дальше: "...Все мероприятия крымского правительства, даже его исключительные законы, демократичны (!! - Авт.) уже потому, что они ведут к конечной цели - к торжеству демократии"[128].
И правительство не сворачивает с избранного пути.
22 февраля ОСО получает право рассмотрения дел о лицах, изобличаемых в агитации против союзников, Добровольческой армии, призыва в войска. Газетам, замеченным в нарушении постановления, грозит теперь взыскивание на издателя от 300 до 10 тысяч рублей и приостановление на срок до трех месяцев [129]. 7 марта по требованию союзного командования, о чем мы уже упоминали (показательно, однако, что ответственность за закрытие газет, виновных в антисоюзнической агитации, правительство взяло на себя), был приостановлен многострадальный (закрывался при всех крымских властях) севастопольский "Прибой". Неприятности пришлось пережить и другим демократического толка изданиям. Так в Крыму была восстановлена цензура.
Того же числа запрещались публикации любых сведений военного характера о Крымско-Азовской и Добровольческой армиях, искажение или помещение в неполном виде сведений, официально сообщаемых штабами Главнокомандования ВСЮР или Крымско-Азовского корпуса.
24 февраля министр внутренних дел отдает депешу начальнику севастопольского округа о превентивном просмотре всех телеграмм.
11 марта МВД принимает "особые меры для предупреждения нарушения общественного порядка и государственной безопасности в пределах Севастопольского Округа", а 15 марта - распространяет эти "меры" (без расшифровки) на всю территорию Крыма [130]. Если это еще не военное положение, то названия чрезвычайного оно вполне заслуживает.
15 марта: постановление "О мерах борьбы с общеопасными преступниками".
Того же дня: постановление о введении цензуры (реально уже существовавшей), гласившее: "...В случае появления в органах периодической печати статей или сообщений, возбуждающих население против Правительства (начали с Антанты, перешли к Добрармии, а закончили сами собой. - Авт.) или призывающих к неповиновению распоряжениям законной власти, - приостанавливать период. издания, в коих помещены означенные статьи или сообщения, на срок до одного месяца, с тем, чтобы соответствующие распоряжения немедленно предоставлялись на утверждение Совета Министров"[131].
Свобода слова была добита окончательно. Отменяется и свобода собраний. А в довершение всего - в марте правительство откладывает созыв краевого сейма, в котором добровольцы увидели проявление "крымского сепаратизма", а министры, сами же и разработавшие резолюцию о выборах в сейм, - реальную угрозу своему пребыванию в правительственных креслах.
А.В. Фосс не побоялся сказать горькую правду о происходивших с Краевым правительством метаморфозах: "Недопустимо, чтобы нами созданное правительство превратилось в своего рода совещание при добровольческой армии" (выделено нами. - Авт.)[132]. По всем признакам - в марте уже превратилось. "...Кадетская реакция окутала наш край..."[133].
В марте-апреле меньшевики и социалисты-революционеры на своих совещаниях принимают решения об отказе в доверии Краевому правительству. Всплыл, наконец, и стал усердно дебатироваться вопрос: а в какой степени данная власть является действительно законной? Ведь никаких всеобщих выборов не было, а назначенные - отменены.
Безусловный защитник правительства и ярый ненавистник краевого сейма (считавший само требование выборов в сейм "вероломным" (?), публицист Независимый (ой ли!) признавал сквозь зубы: "Нельзя отрицать, что существующая ныне в нашем крае власть занимает положение, если не ложное, то во всяком случае - неловкое: существование ее не есть результат волеизъявления жителей всего края (выделено нами. - Авт.). Столь коренной недостаток происхождения нашей краевой власти, конечно, очень прискорбен и неудобен во всех отношениях. Правительству, находящемуся в таком положении, приходится оглядываться на разного рода политические организации, считаться с газетами (в прошлом. - Авт.) и с вечно подозрительными рабочими массами. При таких условиях работа правительства проходит под опасностью ошибок. Самое же огорчительное заключается в том, что узаконения и распоряжения правительства, его призывы к жертвам не дают достаточно полных результатов". И автор с непостижимой логикой выводит из нелегитимности правительства - необходимость придания ему диктаторских полномочий! Он пишет: надо, чтобы Краевое правительство получило "всю полноту власти", стало "правительством национальной обороны"[134].
Но крымское правительство никак не могло стать диктаторским - не было у него ни данных для этого, ни силы, ни авторитета. Да и не позволили бы добровольцы и Антанта. К апрелю 1919 года оно оказалось в состоянии глубокого политического кризиса, усугубленного экономической разрухой и неумением с ней справиться. Кабинет С.С. Крыма стал своеобразным заложником самоубийственной стратегии и тактики Главнокомандования Добровольческой армии [135], вывеской над интервентами и белыми, лишенной, как и любая вывеска, сколько-нибудь самостоятельного значения.
Большевики, не устрашенные жесточайшими репрессиями, наносят удар за ударом, на фронте ВСЮР терпят неудачи, для рабочих и крестьян Крыма Краевое правительство становится предметом ненависти и издевательств, от него отшатываются умеренные социалисты [136]. Из доклада начальника ОСВАГА (деникинского Осведомительного агентства информационно-пропагандистской службы): "Авторитет правительства в глазах населения невелик. В рабочих массах правительство не пользуется доверием, так как для них оно является слишком правым. В интеллигентных кругах отношение неважное. Это правительство слишком бесцветно, и в нем нет творческих сил, которые так или иначе должны были бы урегулировать жизнь в крае. Крестьяне также к правительству относятся недоброжелательно. Часто слышатся разговоры, что это правительство, как и все остальное, никуда не годится и не может удовлетворить население в его нуждах. ...Нет ни одного более или менее значительного элемента, на который правительство могло бы опереться"[137].
Мало того, теряя позицию за позицией в демократическом лагере, правительство С. Крыма так и не смогло завоевать доверия у добровольцев, которые относятся к нему со все растущим презрением и подозревают во всевозможных кознях.
Так 27 марта, руководствуясь благими намерениями помочь ВСЮР в обороне Крыма, правительство на заседании, где, кстати, присутствовали генералы Боровский и Пархомов (уже генерал), назначает инженера С.Н. Чаева главным уполномоченным по обороне края. Никаких возражений ни против должности, ни против кандидатуры нет. Чаев, находясь, согласно постановлению, в распоряжении Главнокомандования, отправляется на Перекоп, где было намечено проложить для удобства переброски войск железнодорожную ветку от Чонгарского полуострова к Перекопскому перешейку и поставить заграждения [138]. Очевидно сочтя момент весьма удобным для сведения счетов, Пархомов, который, судя по его поведению, терпеть не мог Краевое правительство, пишет по этому поводу письма Боровскому и Деникину. Содержание писем нам не известно, но о нем вполне можно судить по красноречивым заявлениям Боровского и Деникина С. Крыму, приводимым в мемуарах М. Винавера.
А.А. Боровский усмотрел во введении должности главноуполномоченного по обороне Крыма, как и в создании национальных частей (см. с. 169 и прим. 89, с. 198), "недоверие правительства к Добровольческой Армии вообще и к командующему ее составу главным образом", пригрозив, что он обратится к Деникину с просьбой об отозвании белых частей из Крыма (15 марта ст. ст.).
Телеграмма Главнокомандующего, посланная им в состоянии предельного раздражения, была еще более резкой. Это воистину выговор хозяина нерадивому слуге. "В течение нескольких месяцев, - писал Антон Иванович, - армия проливала кровь, защищая Крым, и была в невыносимых условиях безудержного развития внутри края большевизма, поощряемого преступным попустительством Крымского правительства. В то же время правительство это, изменив данному обещанию, повело, прикрываясь русскими добровольческими штыками, политику государственного и военного разъединения, а в последние дни позволило себе принять и допустить ряд военных мероприятий, которые явно направлены к ослаблению Добровольческой армии и к вмешательству в дело обороны". И Деникин требует от С. Крыма введения военного положения, угрожая подавлением всякого вмешательства в его распоряжения и выводом войск (16 марта ст. ст.)[139].
В конце концов, после утверждения С. Крыма, что правительство за власть не держится и готово в любую минуту подать в отставку, Деникин сменил гнев на милость и отозвал свое решение.
Впрочем, дни Краевого правительства и так были сочтены.
После расстрела 17 марта четырех членов президиума севастопольского отделения профсоюза металлистов (см. с. 177) на заседании симферопольской городской думы 23 марта П.И. Новицкий, прямо-таки наплевав на все грозные постановления правительства, произнес гневную речь. Новицкий "подчеркивает, - сообщает газета, - тот бесстыдно дикий, зоологический характер, который приняла гражданская война в последнее время. Он сообщает думе, что краевой земскогородской съезд самым решительным образом осудил эти самосуды, эти дикие акты классовой мести". Дума приняла резолюцию социал-демократов, "в которой между прочим подчеркивается, что государственная власть бессильна защищать граждан от произвола и выражается требование передать суду виновных и расследовать действие (действия. - Авт.) министров и чинов внутренних дел, допустивших это ужасное преступление..."[140]
Севастопольские события стали симптомом как полного отчуждения Краевого правительства от народа, так и исчезновения страха перед отступающей белой армией и армадой Согласия, охваченной революционным брожением. Продвижение красных и взрыв недовольства в Севастополе смели второе Краевое правительство.
Севастопольские большевики деятельно готовились к вооруженному выступлению. Они создали несколько тайных боевых отрядов, которыми руководил штаб, подчинявшийся подпольному ревкому, который в свою очередь подчинялся Севастопольскому партийному комитету. Деникинская контрразведка, судя по всему, была не в силах остановить этот процесс, ибо большевики имели мощную базу в лице обездоленных рабочих Севморзавода, в мастерских порта, у железнодорожников и т. д.
Коммунисты смогли, используя необходимость ремонтных работ на застрявшем в бухте французском дредноуте "Мирабо", установить контакт с моряками. Печатались прокламации на французском (благо член подпольного комитета Я. Ф. Городецкий, побывав в эмиграции во Франции, хорошо знал его) и греческом языках, велась устная "обработка". Рабочие добились того, что команда "Мирабо" дала обещание не стрелять [141].
9 марта в цирке "Труцци" состоялось собрание членов профсоюза рабочих и служащих металлообрабатывающих производств Севастополя, которые и стали инициаторами неповиновения властям. Доведенные до отчаяния рабочие [142] постановили: на работы в порт не выходить, с работ, которые производятся для Добровольческой армии и интервентов ("Мирабо"), товарищей отозвать и более ни на какие работы не посылать; от денег, ассигнованных правительством для рабочих, отказаться; просить железнодорожников, военных моряков, грузчиков и др. присоединиться к постановлению; выразить протест против ареста членов союза и "энергично протестовать" против закрытия газеты "Прибой" "иноземной силой, давшей обещание не вмешиваться во внутренние дела"[143]. Выдвигается требование установления в Крыму советской власти.
Любопытна реакция партий и общественных кругов. Меньшевики (Севастопольская организация РСДРП) на собрании 12 марта постановили:
"1) Собрание отвергает всякие попытки к организации в Крыму советской власти.
2) Считая, что нынешнее краевое правительство совершенно не удовлетворяет основным требования демократии, оно должно быть заменено социалистическим правительством"[144].
Севастопольская городская дума принимает 11 марта резолюцию социал-демократов с поправками энесов и эсеров: "Единственным средством успокоения возбужденных масс и предотвращения ужасов гражданской войны в Крыму может явиться лишь срочное и самое энергичное принятие мер к борьбе с растущей дороговизной и безработицей, для чего правительство должно в общекраевом масштабе провести вопрос о принудительном займе у состоятельного класса населения (выделено нами. - Авт.) из спекулятивных прибылей и прибылей военного времени с целью организации общественных работ; широкие социальные мероприятия, а с другой - решительный отказ правительства от системы уступок реакционным давлениям и отказ от применения административных репрессий"[145]. Затем речь шла о том, что дума не ставит вопрос о смене власти, ибо приближаются выборы в краевой сейм. Но проблема сейма вот-вот отпадет, и резолюция думы, таким образом, повиснет в воздухе.
Удобную версию П.Н. Надинского о том, что рабочими безраздельно руководили большевики, мы позволим себе подвергнуть известной корректировке. Правление союза металлистов еще стремилось избежать перерастания конфликта в политическую плоскость и распространило воззвание, в котором усиленно акцентировался тезис о мирном характере забастовки [146]. В то же время оно призвало к общекрымской стачке.
13 марта открылась конференция правлений профсоюзов Севастополя. Поразительно - на ней свободно выступали большевики. В городе, до отказа набитом добровольцами и интервентами!
Некий "товарищ Борис" (подлинное имя оратора мы не смогли установить) проповедовал в своей горячей речи "классовую ненависть", допустил вероятность совместной работы с меньшевиками на почве этой "ненависти" и в заключение выдвинул оригинальный лозунг: "Да здравствует советская власть со всеми ее недостатками!".
Большинством в 70 голосов против 7 при 10 воздержавшихся принимается резолюция большевиков и левых эсеров. Вот она: "Конференция правлений профессиональных союзов, обсудив всесторонне вопрос о власти, находит, что при создавшемся теперь положении, как внутри области, так и на крымском фронте, на пролетариат и беднейшее крестьянство Крыма ложится революционный долг прийти на помощь героической Красной армии и общими силами низвергнуть ненавистное краевое правительство. Исходя из этого, конференция постановляет немедленно объявить всеобщую политическую забастовку с требованиями: 1) удаление добровольческой армии; 2) отстранение краевого правительства; 3) восстановление в Крыму советской власти и 4) освобождение всех политических. (...)"[147].
Видимо, напор большевиков, впервые с апреля 1918 года появившихся на открытой трибуне, был столь велик, что эмоционально "завел" зал. Да и призывы их упали на хорошо подготовленную Краевым правительством и добровольцами почву.
Конференция избрала стачечный комитет из 7 человек под председательством Городецкого. 14-15 марта политическая забастовка в Севастополе началась.
Франко-греческие войска были выведены на улицы, заняли электростанцию, ряд предприятий. По приказу командующего Рюйе на улицах устанавливаются орудия. Город усиленно патрулируется добровольцами. Но эти акции устрашения не остановили бастующих.
Строительные, железнодорожные рабочие, пекари, водопроводчики, портные присоединились к металлистам. Закрылись магазины. Остановился транспорт. Замолкли многие предприятия Симферополя, Феодосии, Керчи. Более месяца бастовали служащие симферопольских аптек.
Атмосфера накалялась с каждым часом. Стрельба в воздух, рукоприкладство. Добровольцы силой открывают магазины.
И конечно же - ставшие привычными для крымчан расправы.
16 марта арестована семерка рабочих по подозрению в том, что она-то и есть стачечный комитет. Но из них только двое, включая Городецкого, действительно были членами комитета. Трое арестованных - Ефремов, Кононенко, Харченко - были убиты. Убит рабочий Хазаров. Арестован, но вскоре выпущен председатель городской думы Севастополя эсер С.О. Бялыницкий-Бируля. 20 человек отправлено в Керчь и расстреляно на станции Ойсул - Семь Колодезей (см. главу II, прим. 29, с. 77). Среди них были ни в чем не повинные. О расстреле президиума союза металлистов мы писали. Городская дума выступила с отчаянным протестом против самосудов.
Но сила явно была не на стороне рабочих. Большевики воздержались от применения оружия, наверное, сочтя это преждевременным.
20-22 марта, согласно решению профсоюзной конференции, забастовка была прекращена. Она показала, тем не менее, что политика второго Краевого правительства провалилась окончательно.
А тем временем войска Единого Украинского фронта красных двигались в крымском направлении. Войсками (Заднепровская, затем - Крымская "армия") командовал П.Е. Дыбенко, его помощником был И.Ф. Федько [148]. 29 марта 1-я Заднепровская Украинская советская стрелковая дивизия вышла к Перекопу, 4 апреля без особых трудностей взяла его и 11 апреля была уже в Симферополе и Евпатории.
Что же происходило в это время в Крыму?
6 апреля правительство получило известия о прорыве перекопского фронта и объявило на территории полуострова военное положение, а 7 апреля почти в полном составе, исключая министра внутренних дел, перебралось в Севастополь. Новый командующий сухопутными войсками интервентов полковник Труссон обвинил во всем добровольцев и отвел греческие части, воевавшие на Перекопе, в Севастополь. При этом Труссон заявил, что город, ввиду недостатка сил, он сможет оборонять максимум 7 дней (потом эту цифру снизил до трех).
Среди имущих слоев населения началась "страшная", как писали газеты, паника, "...Творилось нечто невероятное. Нанимали автомобили, экипажи, линейки, дроги. Платили безумные деньги, лишь бы уехать и скрыться там, куда уехало правительство. Платили за автомобиль до 10-12 тысяч рублей, за экипаж же 3-5 тысяч, и ехали, ехали, без конца.
Паника не ограничилась Симферополем: она перебросилась в Евпаторию, и оттуда на яликах, лайбах, поплыли беженцы все в тот же Севастополь...
Уже к вечеру понедельника (7 апреля. - Авт.) волны беженцев залили весь Севастополь. Занято буквально все. Беженцы ночуют в школах, ими заняты все кофейни, заезжие дворы, они приютились, где только возможно..."[149].
9 апреля Симферополь покинули учреждения штаба Добровольческой армии. Тем временем была образована франко-русская эвакуационная комиссия под председательством коменданта севастопольской крепости генерала В.Ф. Субботина. Лучшие суда были отведены для французских и греческих войск.
Дальнейшее мелькает, как в калейдоскопе.
10 апреля "в 12 часов дня на Графскую пристань, переполненную публикой, стали съезжаться один за другим министры Крымского Краевого правительства. Прибыл С.С. Крым, приехал со своей семьей М.М. Винавер, А.А. Стевен с семьей и другие... Они перенесли свои вещи на катер и покинули землю Крыма. Все они выехали за границу (исключая Н.Н. Богданова: см. с. 156, и М.М. Будчика). С ними же выезжали и некоторые чины министерств"[150].
Но не тут-то было. 10 апреля Труссон заявил о введении в Севастополе военного положения (с 11-го), назначив себя военным губернатором с чрезвычайными полномочиями и проигнорировав распоряжение Краевого правительства о передаче управления севастопольским городским органам. Он приказал вернуть бывшее правительство с греческого судна "Трапезонд", где оно обосновалось, на берег. "...В случае неявки, - в самой грубой форме пригрозил Труссон, - министры будут отвечать по закону, и ни одно судно не будет выпущено из порта"[151]. Министры вернулись. Разыгралась безобразная сцена дележа денег. Труссон объявил, что его казна пуста, а у министров, по его сведениям, было 11 миллионов рублей. Те же утверждали, что часть денег уже истрачена, прежде всего, на жалованье чиновникам, собравшимся в Севастополе со всего Крыма, 500 тысяч присвоил генерал Субботин, которому 500 тысяч, выделенных на эвакуацию, показалось мало, и еще долю - адмирал М.П. Саблин, главный командир порта. Труссон отвечал, что это его не касается, Субботина и Саблина он посадит в тюрьму, а ему нужны деньги и он дает правительству срок до 11 часов следующего дня.
И 12 апреля правительство вынуждено было передать французам ценности, вывезенные из Краевого банка на крейсер "Кагул", а равно ценности из казначейства в Севастополе и 7 миллионов рублей.
Интервенты еще несколько дней продержали правительство в Севастополе, и только 15 апреля в 10 часов вечера под канонаду боя за город оно на корабле "Надежда" покинуло крымскую землю [152].

Хроника прочих событий [153]:
вышел № 1 "Известий военно-революционного комитета на русском и французском языках;
10-го прекращено телефонное сообщение с Симферополем;
эвакуирован госбанк;
11-го в Севастополь нелегально прибыл представитель красных политкомиссар Васильев, с его участием выработан план вооруженного восстания при подходе советских войск;
севастопольский комитет ПСР постановил присоединиться к резолюции съезда 37 организаций эсеров (Петроградского) о прекращении вооруженной борьбы с большевиками и вхождении в советы (см. с. 168);
освобожден последний политзаключенный Богохвалов;
13-го Заднепровская дивизия, овладев Ялтой и Бахчисараем, вышла к Севастополю;
15-го Труссон отверг требование сдачи города, после чего между ним и красными, при посредничестве В.А. Могилевского, начались переговоры;
17-го советские войска взяли Малахов курган; французские моряки отказываются сражаться, эскадра становится небоеспособной;
20-го на "Мирабо", "Жане Баре" и "Франс" подняты красные флаги; состоялась совместная демонстрация моряков и рабочих, обстрелянная лояльными греческими частями.
21 апреля Труссон объявил, что силы Согласия покидают Севастополь. Власть в городе перешла в руки военно-революционного комитета.
29-го в город вошел 4-й Заднепровский Советский полк. Демонстрация 1 мая совпала с уходом эскадры интервентов из Севастопольской бухты.
ВСЮР сумели сохранить за собой Креченский полуостров.

В заключение, избегая повторений, отметим, что дни пребывания на крымской территории частей Добровольческой армии и союзников при весьма убогом, хотя - вполне допускаем - исполненном первоначально самых благих намерений втором Крымском краевом правительстве в полной мере продемонстрировали еще одну сторону гражданской войны: террор шел рука об руку с невероятным падением нравов. Главнокомандующий прекрасно видел это - но он сам расписывается в полном бессилии, ибо разложение тыла приняло массовый характер.
"Спекуляция достигла размеров необычайных, захватывая в свой порочный круг людей самых разнообразных кругов, партий и профессий: кооператора, социал-демократа, офицера, даму общества, художника и лидера политической организации.(...)
Казнокрадство, хищения, взяточничество стали явлениями обычными, целые корпорации страдали этим недугом.
(...)
В городах шел разврат, разгул, пьянство и кутежи, в которые очертя голову бросалось и офицерство, приезжавшее с фронта.
- Жизни грош цена. Хоть день, да мой!
Шел пир во время чумы, возбуждая злобу или отвращение в сторонних зрителях, придавленных нуждой, - в тех праведниках, которые кормились голодным пайком, ютились в тесноте и холоде реквизированной комнаты, ходили в истрепанном платье, занимая иногда очень высокие должности общественной или государственной службы и неся ее с величайшим бескорыстием. Таких было немало, но не они, к сожалению, создавали общий фон жизни юга..."[154].
Таким был В.А. Оболенский, таким был С.А. Никонов... А кто еще?
Комиссии по выяснению размеров убытков, причиненных интервентами Крыму, раскрыли дикую картину грабежей и вандализма. Только обывателям Севастополя был нанесен ущерб более чем на 500 тысяч рублей. Расхищалось все, что можно, а что не могли увезти - уничтожали.
Добровольцы вели себя в Крыму в полном соответствии с картиной, нарисованной Деникиным.
То же повторится через несколько месяцев, о чем речь впереди.
А теперь - снова смена декораций.
Tags: Крым, авторы, книги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments