d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Categories:

Юрий Каграманов.Длинная тень ГУЛАГа

Боже! На дне какого канала утопить нам э т о прошлое??!»
А. И. Солженицын. «Архипелаг ГУЛАГ»

Двадцать лет назад, когда рухнул коммунистический режим и распался СССР, две вещи трудно было предвидеть наперёд. Первое: сколь глубоким окажется падение нравов в постсоветской России. Второе: до какой степени советские виды ещё будут пленять воображение, и не только людей, поживших в те годы, но и молодых, непосредственно с советской эпохой не знакомых или сохранивших о ней лишь смутные детские воспоминания.
Сначала о первом. Финал затянувшегося советского политического театра ознаменовался большими надеждами: казалось, что свобода нас примет радостно у выхода из него и укажет верные пути-дороги.
Какие-то конструктивные процессы начались и сейчас продолжаются, но уж больно тяжело они идут, и что мы получим в итоге, остаётся под большим вопросом.
Главное, что внушает тревогу, — «качество» людей и человеческих отношений. И тут сказывается наше «проклятое прошлое»: термин, изобретённый большевиками, получил реальное наполнение, когда их настоящее стало прошлым.
Тень ГУЛАГа простёрлась над нами. Позволю себе пространную цитату из «Архипелага», содержание которой при первой его публикации в СССР, около двадцати лет назад, можно было целиком отнести к за- вершившемуся тогда историческому этапу, а сейчас ясно, что оно относится также и к последующему, ны- нешнему то есть, этапу. И даже больше к нынешнему, чем к предыдущему.
«Как кусок тухлого мяса зловонен не только на поверхности своей, но и окружён ещё молекулярным зловонным облаком, так и каждый остров Архипелага создаёт и поддерживает вокруг себя зловонную зону. Эта зона, более охватная, чем сам Архипелаг, — зона посредническая, передаточная между малой зоной каждого отдельного острова и Большой Зоной всей страны.
Всё, что рождается самого заразного в Архипелаге — в людских отношениях, нравах, взглядах и языке, по всеобщему в мире закону проникания через растительные и животные перегородки — просачивается сперва в эту передаточную зону, а потом уже расходится по всей стране. Именно здесь, в передаточной зоне, сами собой проверяются и отбираются элементы лагерной идеологии и культуры — достойные войти в культуру общегосударственную. И когда лагерные выражения звенят в коридорах нового здания МГУ,
или столичная независимая женщина выносит вполне лагерное суждение о сути жизни, не удивляйтесь: это дошло сюда через передаточную зону, через прилагерный мир.
Пока власть пыталась (а может быть и не пыталась) перевоспитать заключённых через лозунги, культурно-воспитательную часть, почтовую цензуру и оперуполномоченных, — заключённые быстрее перевоспитали всю страну посредством прилагерного мира. Блатное миропонимание, сперва подчинив Архипелаг, легко перекинулось дальше и захватило всесоюзный идеологический рынок, пустующий без идеологии более сильной. Лагерная хватка, жестокость людских отношений, броня бесчувствия на сердце, враждебность
всякой добросовестной работе — всё это без труда покорило прилагерный мир, а затем и глубоко отразилось на всей воле.
Так Архипелаг мстит Союзу за своё создание». [1]
Так — и даже ещё более успешно — Архипелаг мстит и постсоветской России.
Стоит ли удивляться «воспитательным» потенциям ГУЛАГа, если учесть, что лагерями была охвачена огромная часть населения страны. Лишённые стыда адвокаты сталинизма утверждают, что заключённых было «всего только» два или три миллиона. На самом деле единовременно в лагерях сидело до 2,5 миллионов, но прошло через них, только за период с 1930 по 1953 гг., 20 миллионов! [2] В это число не входят те, кто был сразу расстрелян (только в 1937–1938 гг. — до одного миллиона человек), кто умер от организованного голода
или при пересылке и т. п. Не входят и ссыльнопоселенцы (на 1953 г. — свыше пяти миллионов). История ГУЛАГа — лишь часть истории Большого Террора, начатого большевиками в 1917-м и продолжавшегося без малого сорок лет, жертвами которого стали многие десятки миллионов. Но только ГУЛАГ стал «воспитательным» учреждением для страны, хоть и не в том смысле, какой вкладывали в это понятие его основатели.
Блатное миропонимание оказалось сильнее изуверского «идеализма» ранних чекистов, типа Дзержинского и Менжинского (под крылом которых, впрочем, успешно орудовали законченные садисты и всякого рода извращенцы). И оно пережило следующее поколение чекистов (уничтожившее своих учителей), «сторожевых псов» государства, семя Малюты Скуратова и мастеров Тайной канцелярии. И вышло на волю, в той или иной степени заразив все слои населения, от самых верхних, у которых роль золотой фиксы во рту (признак благосостояния у блатных) выполняют теперь дворцы и диковинные яхты, до обездоленных нижних. 
В этом плане, как и в других, наше настоящее и наше будущее роковым образом увязано с прошлым, требующим всестороннего осмысления. Что создало ГУЛАГ — преступный режим? Но режим создали оказавшиеся у власти люди, которых другие люди или поддержали или, по крайней мере, не мешали им делать то, что они делали. Французская исследовательница Элизабет Анстетт имеет основания считать, что ГУЛАГ — это феномен современной массовой
психологии. «ГУЛАГ, — пишет она, — объект, границы которого трудно определить… Он скользит сквозь исторические эпохи и проникает в окружающее его пористое пространство». [3] Имеется в виду не только российское пространство, но и мировое, включая европейско-американское. Не буду уж говорить о нацистских лагерях смерти; но и современным европейцам и американцам хоть государственная жестокость и внушает отвращение, частная, индивидуальная или групповая, жестокость постоянно бередит воображение (это видно хотя бы из их кинофильмов).
Итальянский философ Джорджо Агамбен зрит в глубины психологии и находит там неискоренимую склонность к выявлению и преследованию чужого и чуждого человеческого элемента, которому он даёт имя homo sacer. В переводе с латинского sacer — обречённый проклятию, приносимый в жертву (одно из значений). Древний архетип, считает Агамбен, жив
и сегодня, более того, подспудно определяет всю политическую жизнь. «Концентрационные лагеря, — пишет он (имея в виду ГУЛАГ и нацистские лагеря смерти), — не являются чем-то исключительным, напротив, они выявляют сущность политики в современных демократиях». [4] Это гиперкритическая позиция в отношении современных демократий, в которых существует развитая правовая культура, обеспечивающая более или менее справедливое отношение ко всем без различия гражданам или, по крайней мере, ставящая себе такую задачу. С другой стороны, нельзя не брать в расчёт и тот факт, что право целиком пребывает в рациональной части общественного сознания, оставляя «бесхозной» иррациональную его часть; по чьему-то удачному выражению, оно снабжает всех и каждого «намордником», не позволяющим злым и своекорыстным «кусать» ближних своих. А идеальная демократия
исключает само желание «укусить» кого-либо; она учит ценить и беречь достоинство другого человека столько же, сколько своё; и даже больше, чем своё.
В этом смысле идеальная демократия усваивает или пытается усвоить ценности христианства, в котором представление о равенстве людей в духе укоренено на уровне чувства. Это чувство утверждало себя даже в жёстко иерархические Средние века: когда
знатные особы ритуально лобызались с сирыми и убогими, они таким образом удостоверяли преходящесть барьеров, которые их разделяли; пусть это был только психологический акт, но хотя бы психологически он был важен.
ГУЛАГ мог возникнуть не только потому, что право сделалось у нас фикцией, но и вследствие ожесточения, паче того, озверения, ставших характерными признаками времени. Размах Большого Террора, растянувшегося на несколько десятилетий, каковы бы ни были его непосредственные причины, побуждает задуматься о мистических смыслах этого явления,
уникального в человеческой истории. Недавно я прочёл у молодой исследовательницы ГУЛАГа, в общем, позитивистски ориентированной, что здесь есть некая загадка, не поддающаяся рациональному объяснению. Полагаю, что это безошибочное впечатление.
И загадке можно нарисовать лицо: это дьявол, каким его ожидал увидеть, но так и не увидел Иван Карамазов, — в ослепляющем красном сиянии, с громами и молниями.
Сами собой напрашивались сравнения с дантовским Адом — от первого его круга, ещё более или менее терпимого («В круге первом» Солженицына) до девятого, самого страшного («Колымские рассказы» и другие вещи В. Т. Шаламова). Поразительно сходство, вплоть до некоторых деталей, ледяного озера Коцит, образующего у Данте девятый круг, с гулаговской
Колымой. «Коцит» — «плач» по-гречески: оказавшиеся там люди обречены плакать, но плакать им мешают уже оледеневшие слёзы, не пропускающие новые слёзы. А герой Шаламова отламывает оледеневшие слёзы от своих глаз (в стихотворении «Поэту»: «Рукой
обламывал я слёзы»).
В другом стихотворении, «Инструмент», Шаламов намекает, что «инструмент», посредством которого выстроены дантовский Ад и Красный Ад ГУЛАГа, один и тот же — стило. Это –
Всё, что Данту было надо, Для постройки тех ворот, Что ведут к воронке ада,
Упирающейся в лёд. Действительно, «инженерная» конструкция Ада — фантазия Данте. ГУЛАГ, разумеется, тоже кем-то спроектирован, но в мистериальном плане causa causalis,
причина причин, вызвавших его появление, — стило, которое как раз рисовало картины земного рая.
И в этом смысле тоже ГУЛАГ — феномен далеко не только отечественного значения. А в том, что в это страшное время миллионы преимущественно молодых людей распевали «Марш энтузиастов» и нередко что-то похожее на энтузиазм действительно испытывали, нет никакой загадки. Страна, какою она подошла к 1917 году, избыточествовала энергиями, которые, несмотря на все людские потери и все причинённые ей психологические травмы, не могли
сразу иссякнуть. И если строители «нового мира» создавали что-то действительно позитивное, они этим обязаны были сохранявшимся элементам преемственности, действию «прошлого в настоящем», как применительно к Франции выразился Токвиль.
Но Токвиля (я имею в виду его работу «Старый порядок и революция») у нас тогда не читали, хотя интерес к Французской революции был огромным.
Читали Жореса и Олара, у которых находили близкое себе «отречение от старого мира». [5]
Энтузиастам, как тогда казалось, радостно было жить В Стране Фантазий и Проказ И озорных Затей (Сергей Михалков).
Они напоминают победителей-татар, которые после поражения при Калке шли по деревянному насти- лу, положенному на стонущих и умирающих побеждённых. Стоны заглушались песнями. Молодые люди сверх животной жажды жизни испытывали потребность в музыкальном её «оформлении». 20-е годы были временем какофонии (Блок в 21-м жаловался, что «нет музыки»). В 30-х вдруг прорвалась национальная «музыка души», которая нашла выражение в музыке без кавычек. И в лучших её образцах зазвучала подлинная эвфония (благозвучие), пусть и на скромном песенном уровне. Если стенания ветеранов (и тех молодых людей, которые к ним прислушиваются) по поводу минувшего увечного «величия» сталинской эпохи основаны на недоразумении, то ностальгия по утраченной музыкальности имеет определённые оправдания. «Музыка души», пишет композитор и культуролог В. И. Мартынов, образует некую «распорку бытия»: «Если убрать эту «распорку», Бытие опадёт
и скукожится». [6] 
В романе Василия Аксёнова «Остров Крым» белые ветераны поют… знаменитую советскую «Каховку». И в этом нет никакой натяжки. Многие заграничные белые, действительно, охотно слушали и даже сами пели лучшие советские песни, включая «песни Гражданской войны». Я заключаю эти слова в кавычки, потому что в годы Гражданской войны красные в основном пели песни, оставшиеся от «проклятого прошлого» (конечно, переиначив текст). А «Каховка»
и большинство других «песен Гражданской войны» создавались в 30-е.
Рождение в СССР музыки из духа трагедии, ошибочно понятой как «оптимистическая трагедия», ещё нуждается в осмыслении. Мне так представляется, что «музыка души» будто ждала своего часа и, не дождавшись ничего лучшего, совершила «эмоциональный бросок» навстречу Красной идее, благо Красная идея, как мифический змей Уроборос, сама себя укусила за хвост и осталась, по выражению Леонида Леонова, «красная, но линялая». 30-е — время ползучей контрреволюции и «хитроумной» переслойки времён. В эти годы в умах
складывается путаница, которая в главных своих чертах сохранилась до конца советских времён.
Эта путаница и сегодня вызывает озадаченность у историков. Свежий пример — книга А. Буровского «Мифы и правда о 1937 годе. Контрреволюция Сталина» (М., 2010). У автора есть представление о порядке ценностей и, пока речь идёт о Гражданской войне, он твёрдо стоит на позиции белых. Но когда он переходит к периоду восхождения и утверждения Сталина, то тут ему приходится постоянно менять угол зрения, от чего он теряется и заявленный им тезис о «контрреволюции Сталина» не может провести сколько-нибудь последовательно.
Вероятно, подобную озадаченность должен был бы испытать тот, кому довелось бы воочию узреть химеру: пасть львиная, тело баранье, хвост драконий — что это такое? А «нашей» химере ещё следовало бы добавить чьи-нибудь крылья, которые создавали бы у неё
самоощущение полёта.
У Буровского, повторю, есть хотя бы твёрдое представление о ценностях. У многих других историков путаница начинается уже на уровне ценностей.
Действие «прошлого в настоящем» сказывалось на различных сторонах советской жизни; в частности, распространялся вширь просвещенческий культ разума, хотя бы и стиснутый марксистскими или псевдомарксистскими догмами. Впечатляет эпизод в «Архипелаге ГУЛАГ»; там смертники, которым назавтра умирать, устраивают семинар, где каждый выступает со своим докладом — по литературоведению, математике, химии и т. д. Эта просвещенческая вера была, как я уже сказал, широко разлита по стране, а люди, о которых идёт речь, попали в ГУЛАГ за другое, но здесь они получили возможность удостоверить её самым экстремальным образом. 
И вот ещё пример «химерического» совмещения несовместимого: культ разума сочетался с таким разливом человеческой глупости, какого не мог бы представить сам Эразм из Роттердама.
Некоторую жизнестойкость химера могла проявлять лишь до тех пор, пока отдельные её члены не видели друг друга. Когда же это произошло, химера обмякла. И все последние десятилетия советской власти держалась лишь силой инерции.
Недавно «Архипелаг ГУЛАГ» начали проходить в школе. Я просмотрел в Интернете первые отзывы тех, кого это прямо касается. Как и следовало ожидть, среди детей, выросших в тени ГУЛАГа, много таких, у кого атрофирована чувствительность. Если «Сон Обломова» и «Вечера на хуторе близ Диканьки» им кажутся намеренно-умильными, то «Архипелаг» — надуманно-жестоким. Они предпочли бы Пелевина и какой-нибудь «Архипелаг Гуд Лак». [7]
Есть и такие, кто уже нахватался у взрослых «патриотизма», не приемлющего взгляды «литературного власовца». Но есть и дети, более или менее адекватно воспринимающие содержание великой книги: и описанные в ней ужасы земного Ада, и примеры
слабости и низости человеческой, и силу характеров «Руси уходящей», точнее, теперь уже давно ушедшей.
В помощь им — Бог; и ещё — мистическое присутствие в нашей жизни десятков миллионов невинно загубленных душ.
__________________
1. Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. Ч. 3–4. М., 1990. С. 520–521.
2. Вероятно, эту цифру можно считать окончательной, потому что она приведена в академически основательном шеститомнике «История сталинского Гулага». Т. 1–6. М., 2004.
3. Anstett E. et Jurgenson. Le Goulag en heritage. Pour une anthropologie de la trace. Paris. 2009., Р. 144.
4. Agamben G. Homo sacer. Die souverane Macht und das nackte Leben. Frankfurt am Main., 2002. S. 136.
5. Токвиля мало читали тогда и в самой Франции. Его заново оценили лишь в преддверии 200-летия «великой» революции, когда в исторической науке началась фундаментальная ревизия
всей её истории. В результате французы сильно умерили свой восторг перед нею. В революции стали различать две стороны — светлую (которая в Русской революции была мимолётной, если вообще была) и тёмную. Официозный фильм Ж. Энрико «Французская революция» (кино — medium, более других отражающий общественное сознание) прямо делится на две части: «Годы света» и «Годы ужаса». В самые последние годы вышли
фильмы, появление которых прежде было немыслимым: в частности, «Шарлота Корде» А. Эльмана и «Мария-Антуанетта» С. Копполы (последний — франко-американский).
6. Мартынов В. И. Зона opus posth или Рождение новой реальности. М., 2011. С. 81.
7. То есть «Архипелаг Удачи», если кто не знает по-английски.

Опубликовано: Посев, №9(1608), сентябрь 2011. - с.4-7
Tags: ГУЛАГ, десоветизация, новое осмысление
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 37 comments