d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Categories:

«…Меня избивали и мучили…» ч.1

правдивая история ликвидации «финской агентуры» в г. Молотове в 1942 году

25/08/2011
автор: Полина Реутова
г. Пермь, лицей №1
Научный руководитель: А.И. Казанков

«Постепенно продираясь сквозь казенные формулировки, фантастическую орфографию (пунктуация отсутствует вовсе) каракулей обвиняемых, понимаю, что мое дело – «ящичек в ящичке», т.е. дело о следственном деле №1980. А в этом «втором ящичке» – история семи человек, в которой было все – предательство, насилие и произвол, глупость и безграмотность, жертвы и палачи. Это и есть та история, которая начиналась как анекдот, превратилась в трагедию, а закончилась фарсом, и которую я хочу сейчас рассказать – так, как сумела понять и представить себе.

»

Начало

У всякой истории есть свое начало. Эта началась для меня в тот момент, когда я впервые увидела архивное дело №33 из фонда прокуратуры Пермской области. Общий принцип моего научного руководителя:

«Я могу объяснить, как искать, но не знаю, что ты найдешь».

Конечно, ему пришлось сначала объяснить мне, разницу между следствием и надзором, т.е. органами НКВД и прокуратуры. Он помогал находить нужную литературу, когда мне потребовалось познакомиться с содержанием 58 статьи (да-да, той самой) Уголовного Кодекса РСФСР 1926 г. Потребовалось объяснять мне и значение непонятных поначалу слов вроде «кассационная жалоба», «нацмен» и т.п. Но разбираться в истории о том, как весной-летом 1942 в Перми следователями НКВД была «создана» и ликвидирована диверсионно-террористическая группа, возглавляемая «резидентом» финской военной разведки Михаилом Кривошеиным, мне приходилось самой.

Особого впечатления дело не производило. Толстая (более полутораста листов) канцелярская картонная папка блеклого серовато-коричневатого цвета. Внутри – бумаги разного формата и вида. Исписанные выцветшими чернилами, плохо очиненными карандашами, отпечатанные на разболтанной машинке (пятые, наверное, совершенно «слепые» копии). Постановления об аресте, мере пресечения, протоколы, материалы очных ставок, обвинительное заключение, приговор, кассационная жалоба – кипа документов пока еще не вполне понятного назначения.

Постепенно продираясь сквозь казенные формулировки, фантастическую орфографию (пунктуация отсутствует вовсе) каракулей обвиняемых, понимаю, что мое дело – «ящичек в ящичке», т.е. дело о следственном деле №1980. А в этом «втором ящичке» – история семи человек, в которой было все – предательство, насилие и произвол, глупость и безграмотность, жертвы и палачи. Это и есть та история, которая начиналась как анекдот, превратилась в трагедию, а закончилась фарсом, и которую я хочу сейчас рассказать – так, как сумела понять и представить себе.

Ошибка «Резидента»

Когда холодной мартовской ночью 1942 года работница завода №10 Наркомата боеприпасов Клавдия Егоровна Кусакина входила в цеховую душевую, то ни она, ни тем более мывшиеся там мужчины, знать не знала и ведать не ведала, к каким последствиям это приведет. Что увидела Клавдия Егоровна сквозь клубы пара – навсегда останется тайной, а вот что она услышала – нам известно, т.к. эта гражданка не поленилась сочинить донос и дать показания органам НКВД. Вот это поражающее простотой и безыскусностью описание:

«19 марта сего года я с работницей Быстровой в 23 часа зашла в комнату душа в цехе № 1, где было 8 человек рабочих, и обратилась к Кривошеину, есть ли у него на участке детали, который ответил:

– Пускай вечно не будет ничего, меня это не касается, – после этого он стал говорить о пребывании на фронте и в плену у финнов. Он заявил:

– Петрозаводск разрушили сами бойцы Красной Армии, финны были ещё далеко, а наши войска уже побежали. У Петрозаводска сдались в плен без одного выстрела 4 дивизии. Я также был в плену у финнов. Они с пленными обращаются хорошо, мне дали супу, хлеба, банку консервов, 2 пачки папирос и отпустили. Напрасно я ушёл из плена, надо было остаться у них. Я никому не поверю, что они с пленными обращаются плохо, это всё врут. А здесь кормят плохо, а норму требуют выполнять, если выработаешь 1000 деталей, тебе дают 1400 шт. Надо объявить голодовку, чтобы с завода всех выгнали и завод закрыли» 1

Итак, Клавдия Кусакина стояла и слушала, а Михаил Кривошеин болтал (вспоминается плакат тех лет: «Не болтай! Враг подслушивает!»). Как часто бывает, должно быть, в сугубо мужских компаниях он «травил байки», сообщая «фронтовые были». На жизнь жаловался. Привирал, между прочим. Впоследствии он укажет, что в плену никогда не был, и сообщит, что это могут подтвердить в 52 полку 37 дивизии. Поскольку даже в царившей тогда неразберихе организовать подобный запрос не составляло труда, то, скорее всего, обманывать Кривошеину в данном случае не имело смысла. «Финский плен» на самом деле был мифом. Но, поскольку на финском фронте-то он действительно был, то вполне мог встречать бойцов, действительно бывших в плену, слышать их рассказы, а сейчас, ради красного словца, приписать их себе (по моему мнению, все мужские рассказы о боевых подвигах, охоте, рыбалке вообще сразу следует делить, по меньшей мере, на два).

Между тем, криминал уже был на лицо. Кривошеин болтал, кто-то, следовательно, слушал – вот тебе и агитация. Причем самая, что ни на есть антисоветская: Красную Армию очерняет – раз, фашистов восхваляет – два, к антисоветским выступлениям подстрекает – три, ослабить советскую власть посредством закрытия оборонного предприятия хочет – четыре. Статья 58 УК РСФСР пункт 10, десять лет исправительно-трудовых лагерей – минимум (в мирное время), верхний предел наказания – не ограничен. А тут еще это крайне подозрительное пребывание в плену…

Конечно, ничего кроме слов не было, но говорить подобные слова было тогда, в 1942 году опасно. Слушать и не донести – тоже. Возможно, именно поэтому Клавдия Егоровна и сообщила «куда надо». А, может быть, были иные причины. Ведь едва ли подобные разговоры были тогда редкостью: слишком памятен был ужас прошлого, 41-го года. Не могли не «болтать» в городе Молотове, переполненном эвакуированными, раненными, военнослужащими, жившими сплошь и рядом в обстановке жутчайшей неустроенности и работавшими «на износ». Возможно, что у работницы Кусакиной были и какие-то личные счеты с бригадиром Кривошеиным?

22-го апреля 1942 года заместитель начальника 3-го отделения ЭКО (экономического отдела) УНКВД лейтенант государственной безопасности Монин составил постановление на арест Кривошеина Михаила Алексеевича (1902 года рождения; уроженец деревни Юферята, Перво-Ключевского сельсовета, Шабалинского района, Кировской области; из семьи крестьян; русский; гражданин СССР; беспартийный; образование низшее; по профессии слесарь 2; в 1938 году судим по ст. 116 УК РСФСР к 3-ём годам лишения свободы – отбыл 3; до ареста – военнослужащий рабочей колонны № 1022 при заводе № 10 имени Дзержинского 4; проживал: г. Молотов, ул. Плеханова дом 41, барак 2 5).

Лейтенант ГБ Монин, рассмотрев показания Кусакиной и материал в отношении Кривошеина, нашёл, что Кривошеин с августа месяца 1941 года и до ноября месяца 1941 года служил в Красной Армии и находился на северо-западном фронте. В октябре был в плену у финнов и из плена финнами был отпущен. Работал на заводе № 10 бригадиром, систематически среди рабочих вёл антисоветскую агитацию, направленную на восхваление фашизма, опровергал сообщения Совинформбюро о зверствах фашистов над военнопленными, высказывал намерения перейти на сторону немцев при отправке на фронт.

23-го апреля 1942 года Кривошеин, подозреваемый в преступлениях, предусмотренных ст. 58 п. 10 ч. 2 статьи УК РСФСР (в дальнейшем я буду обозначать пункты 58 статьи так, как это делал сам следователь, т.е. 58-10 ч. 2), был арестован, и уже 2-го мая был привлечён к следствию в качестве обвиняемого 6.

25 апреля материалы по обвинению Кривошеина принял старший следователь следственного отделения ЭКО УНКВД Молотовской области младший лейтенант ГБ Робинзон. И приступил к «производству расследования». Собственно, расследовать было нечего: в антисоветской агитации Кривошеин полностью изобличался показаниями гражданки Кусакиной. Но была в деле одна деталь, открывавшая заманчивые перспективы: пресловутое пребывание в плену. Ведь плен – это возможность вербовки иностранной разведкой, это возможный «канал» связи (финны Кривошеина отпустили – зачем? с какой целью?). Честолюбивому старшему следователю Робинзону пришло в голову, что гораздо внушительнее, чем обвинение в заурядной «болтовне», было бы раскрытие орудовавшего прямо в сердце индустриального Урала, прямо на оборонном заводе НКБ финского «шпиона и диверсанта», который – конечно! как же иначе! – сформировал там диверсионно-террористическую группу.

Судьба «Резидента»

В то время действовало негласное, но практически не знавшее исключений правило: если человек арестовывался – он уже был виновен и, с вероятностью 100%, – будет осужден. «Производство расследования» и по форме, и по содержанию мало отличалось от инквизиторского: расследование не ставило целью установление истины (истина была ясна заранее), оно лишь «приводило в согласие» обвиняемого и ту истину о нем, которая была известна «компетентным органам». Что, в свою очередь, предполагало хотя бы минимальное соответствие личности Михаила Кривошеина той роли, которая ему предназначалась. Между тем, трудно было найти человека, столь мало подходящего в шпионы и агенты-диверсанты.

Что (и на основании чего) можно сказать об этом сорокалетнем беспартийном, ранее судимом уроженце Кировской области? Вот, например кассационная жалоба, написанная им собственноручно. Неровные строчки. Корявые, крупные, пляшущие буквы. Мысль формулируется с трудом, что приводит к языковым конвульсиям: «Я челавек марограматной батракак и вчем прошу верховный суд смякчит меры наказания так как я был саветкий гражданин и опят хочу бы преданым гражданином Саветкой Власти» (сохранена орфография и пунктуация оригинала). Так (и в таких выражениях) действительно мог писать человек, едва наученный азам грамоты. Какую, спрашивается, «шпионскую информацию» он мог сообщить – а тем более собрать? Какая разведка вербует слесарей, едва умеющих связать пару слов? В приговоре будет указано, что имущество приговоренного конфисковано не будет – ввиду отсутствия такового. Голь перекатная, обитатель рабочего барака Кривошеин, едва понимающий, в чем его обвиняют, но, тем не менее, клявшийся искупить свою вину кровью, для роли «финского резидента» не подходил категорически. (Кстати сказать, – скорее всего, это понимали и следователи), т.к. в обвинительном заключении слова о «передаче сведений шпионского характера» будут, а п. 6 ст. 58 УК – шпионаж – нет).

Это не имело ровно никакого значения. Его заставили признаться, признаться во всем. Робинзон предъявил Кривошеину обвинение в том, что в 1941 году тот,

«находясь в действующей армии, добровольно перешёл к белофиннам, сообщил расположение своей и других воинских частей, о вооружении и другие сведения шпионско-разведывательной и диверсионной работы, дав подписку о своём сотрудничестве с финской разведкой, был зачислен в вооружённый отряд и проводил диверсионную и шпионско-разведывательную работу против Советского Союза, а в 1942 году, прибыв в г. Молотов, среди работающих на заводе Дзержинского систематически вёл антисоветскую агитацию клеветнического и пораженческого характера, распространял антисоветские провокационные слухи о положении на фронтах Отечественной войны и клеветал на Красную Армию» 7.

Направляя после вынесения приговора кассационную жалобу в Верховный Суд, Кривошеин напишет, что его избивали и мучили, грозили сгноить в тюрьме. И, конечно, вскоре он стал называть «сообщников».

2-го июня 1942 года был арестован Ткаченко Иван Михайлович («1905 года рождения; уроженец с. Спасское, Бурлацкого р-на, Орджоникидзевского края; из семьи крестьян-середняков; русский; гражданин СССР; беспартийный; образование низшее; в 1921 году был исключён из рядов ВЛКСМ; в 1937 году родного брата за хулиганство осудили к 3-ём годам тюремного заключения; до ареста – боец стройколонны № 1022 при заводе № 10 Наркомата боеприпасов; проживал в г. Молотове по ул. Плеханова в доме 41 бараке 2» 8).

Старший следователь Робинзон нашёл, что Ткаченко, прибыв в октябре 1941 года в г. Молотов, будучи зачислен как военнослужащий в рабочую колонну № 1022 при заводе №10, стал проводить среди военнослужащих колонны антисоветскую агитацию клеветнического и пораженческого характера. На допросе 28-го апреля 1942 года Кривошеин заявил, что Ткаченко, «являясь враждебно настроенным к существующему в СССР строю», создал антисоветскую повстанческую группу: «Однажды в разговоре с Ткаченко он заявил мне, что создаёт на заводе группу лиц с тем, чтобы организовать из них отряд, при этом заявил, что у него уже есть ряд людей, которые изъявили желание быть у него в отряде. Он предложил мне дать своё согласие войти в состав организуемого им отряда, на что я дал ему своё согласие» 9.

По словам Кривошеина, Ткаченко говорил: «Чем так жить и мучиться, лучше уйти в банду, там хоть с голода не умрёшь, вот настанет тепло, так много найдётся таких, как мы. У нас будет создан большой отряд, а насчёт оружия беспокоиться не следует. Оружие мы достанем всегда. Мы можем совершать нападения на составы, которые везут оружие, на перегоне останавливать поезда, забирать себе оружие, надо нам только не медлить с этим делом. Я скоро вам всем добуду документы совместно с Пулькиным» 10.

Ряд деталей заставляет предполагать, что подобный разговор (опять разговор – слова, слова!), скорее всего, происходил на самом деле. Удрать из ненавистной стройколонны, собрать банду из таких же дезертиров и пробавляться грабежом когда «настанет тепло», – отчего не помечтать, да не высказать мечту приятелю «в запале да в обиде» на окружающую действительность? Но для следователя это был настоящий подарок. Легко превращая намерения в действительность, он утверждает, – была группа-то, причем мнимая банда дезертиров столь же легко превращается в повстанческий отряд. Поэтому изменяется и квалификация вины.

Согласно предъявленному 17 июня обвинению, Ткаченко уже подозревается в преступлениях, предусмотренных ст. 58 – 2 (вооруженное восстание, захват власти в центре и на местах), 58 – 10 ч. 2 (все та же антисоветская агитация), 58 – 11 (пункт, отягчающий вину, если преступники вступили в организацию).

Всю первую половину июня Кривошеин и Ткаченко продолжали, путаясь и сбиваясь, называть фамилии знакомых и подписывать протоколы, составляемые следователем. Аресты тоже продолжались. 17 июня было утверждено постановление на арест Готвенко Ивана Калистратовича («1902 года рождения; уроженец г. Сталинграда; из рабочих; русский; гражданин СССР; беспартийный; грамотный; в сентябре 1940 года в Ереманском районе был судим по ст. 74 УК РСФСР к 1 году лишения свободы – отбыл; работал токарем на заводе № 10; бывший военнослужащий стройколонны № 1022 при заводе № 10; проживал в г. Молотове по ул. Плеханова 41 б. 2» 11); и Баранова Александра Ивановича («1899 года рождения; уроженец д. Сениха, бывшей Кандауровской волости, Пучевского р-на, Ивановской области; из рабочих; русский; гражданин СССР; беспартийный; грамотный; бывший военнослужащий стройколонны № 1022; работал токарем на заводе № 10; проживал в г. Молотове по ул. Плеханова 41, б. 2» 12). 18 июня оба были арестованы.

20-го июня был арестован Пулькин Михаил Фёдорович («1911 года рождения; уроженец д. Негачева, Пустарсменского с/совета, Расмешковского р-на, Калининской обл.; из крестьян-середняков; по национальности карел; беспартийный; образование низшее; бывший военнослужащий строительной колонны 1022 при заводе № 10; работал в артели «Коопремонт» в г. Кунгуре; проживал в г. Кунгуре Молотовской области по ул. Карла Маркса 15» 13).

Разумеется, все они были арестованы на основе «оговора» Кривошеина и Ткаченко (первый честно признается в кассационной жалобе, что «наврал на себя», забыв упомянуть, что он «наврал» на других). Всех троих подозревали в преступлениях предусмотренных ст. 58 – 2, 58 – 10 ч. 2, 58 – 11 УК РСФСР (стандартный набор). Арестовано уже пять человек – «диверсионная группа» была набрана. Выбивая из подследственных показания (слова Кривошеина «меня избивали и мучили» – лейтмотив), старший следователь Робинзон шаг за шагом сочинял свою историю.

Выходило примерно так: в конце февраля – начале марта 1942 агент финской разведки Михаил Кривошеин приступил к формированию группы (тут у следователя не сходятся концы с концами, – в апреле Кривошеин говорил, что это он дал согласие Ткаченко на участие в банде). Первым был завербован Пулькин, с которым «шпион» Кривошеин был знаком еще до появления в г. Молотов, по совместному пребыванию в г. Кунгур. Следующим был завербован Ткаченко и – далее опять разночтения – то ли он порекомендовал трех бойцов стройколонны № 1022, то ли (по версии Ткаченко) они были привлечены Кривошеиным. Пулькин порекомендовал Баранова, немедленно согласившегося на вербовку.

Примерно в первой половине июня на допросах Кривошеин начинает вдруг говорить о планируемых диверсиях, причем почему-то изъясняется не иначе как формулировками из статей уголовного кодекса:

«Мне было поручено подобрать из числа бойцов Красной Армии лиц, недовольных Советской властью, направлять их на распространение антисоветских клеветнических измышлений в адрес Советской власти и из них же создать антисоветскую группу, которая должна будет совершать диверсии по взрыву железнодорожных мостов, складских помещений, пускать под откос воинские составы и разрушать железнодорожное полотно. В состав созданной мною повстанческо-диверсионной группы входили Ткаченко, Пулькин, Готвенко и другие» 14.

Далее, во второй половине июня – еще более определенно: «Спустя 3 дня мы снова собрались, где Ткаченко нам сообщил фамилии трёх бойцов стройколонны 1022, которых он привлёк для совершения диверсионного акта на заводе. Помню сейчас только одну фамилию, названную им, это Попруга. Он также, как и мы, враждебно настроен к существующей власти в Советском Союзе, возводил клевету на руководителей ВКП(б), при этом каждый раз выражался по адресу руководителей ВКП (б) нецензурными словами» 15.

Отметим, – в деле появляется новый фигурант (Попруга), и происходит что-то странное. Кривошеин гладко, как по-писаному (что ему не свойственно в принципе), начинает сообщать о подготовке диверсионных актов. Про нецензурные слова – это его, это он мог запомнить и даже процитировать. Материли, небось, в своем кругу руководителей ВКП(б). Остальное, разумеется, – придумано. Почему – догадаться не трудно. Созданной следователем группе нужно подобрать внушительное дело. Ну, если не дело, то, по крайней мере, – замысел. Возможность такая была, и называлась на тогдашнем следовательском жаргоне «дать девятый через девятнадцатую», т.е. диверсию (ст. 58, п. 9 УК РСФСР) через намерение (ст. 19 УК РСФСР).

И вот, 2 июля 1942 года Готвенко, Баранов и Пулькин были привлечены по делу в качестве обвиняемых. Готвенко был обвинён в преступлениях, предусмотренных ст. 58–2, 58–10 ч. 2, 58–11 УК РСФСР 16, Баранов – в преступлениях, предусмотренных ст. 58–2, 58–10 ч. 2, 58–11, 19–58–9 УК РСФСР 17, Пулькин – в преступлениях, предусмотренных ст. 58–2, 58–10 ч. 2, 19–58–9 УК РСФСР 18. До этого подобные обвинения не предъявлялись никому. Конечно, эти новые пункты обвинения рикошетом вернутся к Кривошеину.

8-го июля 1942 года Кривошеину были предъявлены дополнительные обвинения. В процессе следствия были добыты «новые материалы», свидетельствующие о том, что Кривошеин помимо антисоветской агитации совершил преступления, подпадающие под ст. 58–1 б, 58–2, 19–58–9, 58–11 УК РСФСР 19.

Tags: большевики, политические репрессии, сталинизм, чк-огпу-нквд
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments