d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Categories:

"Колымское колесо"

Осенью минувшего года размещал у себя (в порядке цитирования) выборочные фрагменты из книги И.Тайги "Наказание без преступления", изданной в Симферополе в 2009 г.:
http://d-v-sokolov.livejournal.com/220799.html
http://d-v-sokolov.livejournal.com/223419.html
Размещу еще один фрагмент, в котором автор книги рассказывает об обстоятельствах собственного ареста (взяли его по доносу за то, что он в студенческом кругу сказал в лицо дочке парторга все, что думает о номенклатуре и ее привилегиях - и все это под впечатлениями от расстрела людей войсками в Новочеркасске, свидетелем которого И.Т. стал накануне) и пребывания под следствием. В послесталинское время в работе "органов" наметилось разделение: чекисты превращались в "белых воротничков", а сама структура из "живодерни" , какой она была при Ленине-Сталине- в в общем-то ординарную спецслужбу. Зато в милиции сохранялись все те же традиции пыточного следствия. И если человек оказывался особенно несговорчивым, и не поддавался психологическому давлению, то его могли отдать в руки милиции, где его быстро заставляли признаваться в уголовных преступлениях, вешая на него "глухари", и человек шел на зону как уголовный. А менты ставили галочку в графе "раскрываемость". Собственно, все как и сейчас во многом.
Как раз через эту процедуру было суждено пройти автору книги. Рассказывающий об этом фрагмент и решил процитировать:
___
Арест-Пытки
Арестовали меня рано утром, около пяти часов. В комнате общежития спали по три человека. Разбудили всех. Комендант, воспитатель и трое в штатском. Фамилия, имя и т. п. — формальности. Вежливо, сухо и официально на «Вы».
— Пройдёмте с нами. Оденьтесь и поехали, — вежливо, но твёрдо сказал старший лет сорока, круглолицый, о таких в народе говорят «мордастый».
Меня грызла одна мысль «За что?» Драка на танцах? Так мне досталось больше, чем гаванским. И не я начинал. Только отбивался от трёх. Шарабурин с Акулой в сквере дали по бороде пьяненькому, сняли часы и взяли из кармана мелочь. Угощали всех печеньем и кофе в фойе кинотеатра «Победа». За то, что пил кофе на ограбленные деньги? Соучастие? Своё состояние я не мог бы назвать страхом. А вот тревожным волнением, напряжённой работой мозга в поисках причины — это подойдёт более всего.
Увезли на «21-й Волге». «Богато, — подумал я, — значит, серьёзно, что-то важное, раз так рано и на такой машине».
Завезли во двор КГБ. Вывели из машины, и повели со служебного входа в здание.
Мордастый своим ключом открыл кабинет на втором этаже, по-хозяйски расселся в кресле.
— Садись, — кивнул мне на стул. Я сел. Молчу. Жду.
— Знаешь, за что ты здесь?
— Нет. Ошибка или недоразумение, — ответил я спокойно.
— А иного предположения нет? Ничего за собой не чувствуешь, чист как ангел? Так?
— Ну, почти.
— Наглец ты, как я погляжу. Но мы из тебя сырицу вымнем.
Никогда больше не слышал такого выражения — это мять сырую  шкуру, тяжело, трудно.
Опер достал из сейфа папку. Раскрыл, перебрал несколько листов. Стал выборочно читать: «...Проводил среди молодёжи антисоветскую пропаганду... Плохо отзывался о компартии, о вождях и их учениях... Создавал рукописный журнал антисоветского направления... Настраивал молодёжь против Советской власти... Особенно рассказывал о Новочеркасских событиях, где сравнивал с жандармами, подавляющими рабочих 9 января 1905 года. Называл подавление этих массовых беспорядков расстрелом безоружных людей, преступлением государства перед народом, карателями...».
— Ну, и тут около десятка листов... Тебе это знакомо?
Вот здесь я испугался. Я мгновенно вспомнил, как при моей памяти с 1950-го по 1954-й осудили в селе за антисоветчину (статья 58 с многочисленными пунктами) около десятка человек. Вспомнил Пузыря, самого молодого, как я сейчас, за частушку под балалайку:
«Ох, Зоя, Зоя, Зоя! (Космодемьянская)
Давала Зоя стоя...
Давала Зоя стоя...
Начальнику конвоя...».

 
На следующий день увезли в район. Через 10 дней спустя, показательно осудили весельчака-куплетиста за «...подрыв авторитета павших героев-комсомольцев, за издевательство над памятью...». И пять лет лагерей.
Воспоминания блеснули минутой, и я не знал, что делать. Кто- то на меня настрочил донос. Кто? Чем это может кончиться, если так серьёзно началось? Ведь Хрущёв не Сталин. Может, обойдётся. Решил молчать. Отрицать всё.
Допрос длился часов семь. Привезли рано, около семи часов. В два часа мордастый пошёл на обед, а меня закрыли во внутренней тюрьме управления КГБ. От допроса устал. Не били, но вымотали морально. В окошко двери подали алюминиевую миску ячневой каши и кружку чая. Дополнением было полбуханки хлеба. Несмотря на измотанность, есть не хотелось. Во рту сухость, сухой язык, нёбо, губы.
После двухчасового перерыва подняли из подвала в кабинет. С мордастым сидело ещё двое.
— Ну, так вот, — сказал мордастый, — мы могли бы сплести тебе лапти по нашему ведомству, но... — он замолчал, потом после полуминутного молчания продолжил, — подогнать тебя под 70-ю трудней на таком материале, а вот наша доблестная милиция уже нашла несколько зависших разбойных нападений, где твои приметы и твоего дружка Васи совпадают по описанию потерпевших. Так что, мы передаём тебя в надёжные руки.
Меня вывели опять во двор. Высокий опер пристегнул меня к себе наручниками, и мы пошли в УВД. Это расстояние около четырёхсот метров. Но в Управление не завели. Свернули направо, прой¬дя метров восемьсот, ввели в низкое старое здание райотдела. Под ним в старых купеческих подвалах было КПЗ. Меня спустили вниз. Обыскали, раздев догола. Забрали пояс и шнурки. Через десять минут я был в камере. На довольно больших нарах, занимавших полкамеры, валялось около десятка человек. Сказал всем «Здрась-Те!>>. Через узкое зарешеченное оконце под потолком трудно было Разглядеть кто и что за люди. Да меня никто и ничто не интересовало. Хотелось обдумать всё. Принять решение, как себя вести.
Арестовали Васю или нет? Лучше бы быть одному, чтоб не путаться в показаниях. Да и что мне могут предъявить? Ведь я никого не грабил. Может, действительно, сходство? Случайное совпадение, похож на кого-то из грабителей..?
Увидев свободное место ближе к стене, я улёгся и хотел сосредоточиться. Подскочил мужичок лет тридцати, небритый и бесцеремонно дёрнул меня за ногу:
— Ты, чё, фраер, а прописка камерная?
Мне не хотелось никакого общения, был злой, но сдержался:
— Потом, приятель, отдохну, потом. Хорошо?
— Да нет, бакланчик, закон камеры надо выполнять.
Я собрал остатки терпения и вежливости:
— Часок отдохну и потом. Всё! Хорош! Отойди, прошу.
На него моя вежливость не подействовала, и он продолжал дёргать меня за ногу.
Злость на всё, что со мной произошло, на арест, допросы, на непонятность ситуации, неизвестность судьбы вылилась мгновенно, сдетонировала неуёмной наглостью мужичка. Я подскочил с нар, как пружина, взял крепко за грудки под горло и тихим шёпотом прошипел:
— Я тебя вежливо просил дать мне отдохнуть — ты не понял. Сейчас я сломаю тебе нос или выбью зубы. Выбирай. — Глазки у него забегали. Испугался.
— Карзубый, оставь пацана, пусть отлыгается, — раздался голос из противоположного угла. — А ты, молодой, отпусти лепень, я суету в камере не люблю.
Я отпустил Карзубого, он перестал трогать меня. Странно и удивительно для меня самого: полежав, расслабившись, я заснул. Видимо, это своеобразная защита организма на нервные стрессовые перегрузки. Разбудил надзиратель, громко постучав связкой ключей в открытую кормушку:
— Бакатов, на выход!
Мужик, что развёл нас с Карзубом, бросил мне вслед: «Раз выводят ночью — будут бить, будь готов».
Тут же в подвале, пройдя несколько поворотов по коридорам, меня завели в кабинет, похожий на камеру, только без нар. В кабинете было трое здоровенных мужиков. Старший из них и по возрасту и видимо по званию предложил:
— Садись и пиши всё, что я тебе продиктую. Деригин Василий Павлович уже всё написал. Осталось это же сделать тебе.
Он подсунул мне несколько тетрадных листов и поставил чернильницу с ручкой.
— Вот тебе бумага, ручка, пиши. Так будет лучше и легче.
— Я писать ничего не буду. Нечего мне писать.
— Ну, ладно. Как изменишь решение, сказать об этом уже не будет сил — ты или моргнёшь веками или постучишь ладонью о пол. Понял, о чём я говорю?
— Я ничего писать и подписывать не буду. — Стоял я на своём. Ну, думал, побьют и выпустят. Вытерплю. Если б я сжёг или взорвал горком партии, я бы хоть знал за что сидеть или терпеть. А так за чей-то донос без фактов — решил всё отрицать, не подписывать и терпеть.
— Давай ему «колымское колесо» для начала покажем, - пред¬ложил мент, сидевший около входа, — а потом репертуар уразнообразим.
На меня одели наручники, туго затянув их на запястьях за затылком сзади. Потом ноги связали кожаным ремнём. Расстегнув одну руку, продели наручник за ремень и опять замкнули на руку. Лежал на животе, выгнувшись дугой. Натянули ремень, захрустели позвоночники и суставы. Болью налилось всё тело, все позвонки и суставы. Всё моё тело и весь я превратились в боль.
— Ты пока отдохни, а мы съездим в ресторан, а то закроется. Через пару часиков мы тебя навестим. — Сказал мент и все трое вышли, захлопнув тяжёлую дверь камеры-кабинета.
Остались тишина и боль. Боль — это я, тишина — это весь остальной мир, впрессованный в эту вонючую камеру, предназначенную для допросов и пыток. Боль. Когда дадут по челюсти, под солнечное сплетение или даже по яйцам, эта та боль, что мы привыкли иногда переносить. Это знает каждый парень, мужчина. Это нормально. Мужик должен уметь как дать по морде, так и получить, в зависимости от правоты и соотношения сил.
Но это была другая Боль... Море Боли... Инквизиторское изобретение.
Я был уверен, что если меня развяжут и раскуют, ни один эксперт, ни один врач не мог бы доказать, что меня пытали.

Тело стремилось выровняться, занять натуральное положение, так же руки и ноги старались вернуться в естественное состояние. Эта пружина тела, скрученного в колесо, колымское колесо, сама по себе усиливала боль. Хоть напрягайся, чтобы удержать позицию, больно. Хоть расслабься, дай волю растяжке сухожилий, тоже больно. Уйти от боли, уменьшить или утишить — нет возможности. И я и мой организм (вроде это одно целое делится) были на пределе. Потеря сознания, как и приход сна, неуловим. Главное, я ушёл из Боли. Вернули меня в Боль менты. Полведра воды, часть на мне, одежде, часть на бетонном полу.
— Ну, что, мразь, надумал писать? — спросил мент, наклоняясь пониже. От него несло водкой и луком. Господи, это же запах Агента, Объездчика, Бригадира и Председателя! Это их утробный отличительный запах. Запах Власти, Насилия, Вседозволенности и Боли.
Шум в ушах после потери сознания и гримаса боли, перекосив¬шая лицо, рот, губы, мешали мне ответить «нет». Я молчал.
— Чё ты молчишь, сучонок?! — Мент потянул вверх за ремень, соединяющий наручники и ноги. Доза боли усилилась. А я думал, что предел я уже вытерпел. Ну, не может же боль быть безмерной, бесконечной? Два часа отдыха, два часа музыки или два часа боли. Абсолютной Боли. Опять потерял сознание. Главное, прекращается Боль, уходит Боль. И уже неважно, как уходит, почему. Потерял сознание, отключился или умер. Главное, нет боли. Нет муки. Остальное ничто. Очнулся в камере. Видать приволокли менты. Ни наручников, ни верёвок. А двигаться, даже шевелиться не мог. Не слушались ни руки, ни ноги. Даже на бок не мог перевернуться сам. Видимо, искалечили.
За день отлежался. Днём никто не вызывал на допрос. Ночью повели снова.
— Ну, что, сучёк, надумал писать — подписывать? А? Послушай сюда. Вася всё подписал. Остался ты, крепкий ты наш. Так вот, возьмёшь на себя три-четыре глухих эпизода разбойного нападения, получишь пятёрик, тебе молодняку — это как ничего и гуляй по зонам, делай наколки, учись играть на гитаре, блатуй — скоко хошь, выйдешь блатным. А будешь упираться, всё произойдёт также. Терпилы тебя опознают, твоя несознанка тебе не поможет, обвенчаем и без твоих подписей. Только калекой опущенным тебе в зоне трудней будет, да и если удастся выйти, дожить до конца срока, а на воле будешь червяком. Ты понял, нет? Ну? Чё молчишь? Ладно, продолжим. Давай инструмент, — сказал он напарнику.
— Что ему, пол-литра или четвертушку? — спросил тот.
— Давай сначала четвертушку, а там добавим.
Мент достал из шкафчика пустую четвертушку и поставил на пол. Я не мог представить, что это страшное орудие пыток.
Заковали руки за спину, запустили свои руки через мои скованные и захватили ноги, каждый по одной спустили мои штаны и понесли к бутылке. Третий придерживал её снизу. И меня стали опускать на бутылку, как в книгах о казаках, где сажала на кол. Раньше, когда читал про такое, неприятно становилось. А когда почувствовал, как бутылка входит в меня, кровавый огонь в глазах запылал от страшной боли.
— Ну, вот, — сопел с боку мент, — это четвертушка, а пол-литра удвоит тебе кайф. Учти, эта вошла на половинку. Если мы сейчас отпустим тебя, то ты сядешь на неё, и она войдёт целиком, сраку порвёт как бродяга сумку. А в камере и на зоне будут знать, что ты пидор, и порванная жопа будет доказательством. Мент, державший бутылку снизу, достал из шкафа кузнечные клещи с обрубанными ручками. Широкие клещи похожие на ладони рук. Этими клещами мент-палач нежно сжал мои гениталии. Боль, что терпел до этого, умножилась. Казалось, голову накачали огнём,
и она лопнет от давления. Это была огненно-горячая боль, в глазах красное пламя и раскалённые иглы в голове... А есть холодная боль, когда темнеет в глазах, темно-темно... и вместо раскалённых игл — колокола, звенят до головокружения, бьются колокола в голове...
Может, боль имеет цвета и музыкально-звуковое проявление.
— Слушай сюда, сучёк! Если я прижму тебе яйца чуть больше, ты отключишься и не услышишь, не поймёшь. Ты станешь импотен¬том, член стоять не будет никогда. Ты уже не мужик. Понимаешь? Заменю четвертушку на пол-литра, и срака твоя уже говно держать не будет. Вся кишка вывернется наружу, и ты будешь её поддержи¬вать только трусами. Через наседок и в тюрьме и на зоне будут знать это как признак многолетней пидорастии. И тебя будут тра¬хать все кому не лень. Ты молодой и красивый — успех тебе обес¬печен. Бумаги мы оформим и без твоей подписи. Фактов и доказа¬тельств сверхдостаточно. У нас и до тебя были в несознанке и давно сидят. Так что, ты ничего не выиграешь. Так и так сидеть. Только здоровым или калекой — решай сам. Через сутки мы тебя выпустим, а через час арестуем опять на трое суток и управимся. Так что лучше не усложняй нам работу. Понял?
От злости он сильней сжал клещи. Красным заволокло глаза, и иголки горячие сильнее побежали по жилам, по крови, по нервам, в голову. Я потерял сознание.
Очнулся в одиночной камере на полу. Лучше бы не приходил в сознание. Это возвращение в Боль. Трусы, пропитанные кровью, прилипли к заднице. Они стали твёрдыми, жёсткими, как черепица. Всё болело. Вроде нет во мне бутылки, нет клещей на яйцах, а Боль осталась. Если б опять отключиться, то боль исчезнет. Я перестану её чувствовать. Потерплю, потерплю. Сколько будет сил потерплю. Времени я не ощущал, не понимал ничего, кроме боли во мне. Если так будет долго, со мной что-то произойдёт, что-то лопнет, порвётся, я сойду с ума, стану сумасшедшим или умру. Казалось, болели волосы и ногти. Такая боль без последствий не проходит. Может не пройдёт вообще... Может эта боль навсегда... Силы покидали. Не выдержал боли. Разогнался и ударился головой о каменную стену. Боль прекратилась.
Я не знаю, сколько времени мне удалось прожить без боли. Очнулся и опять погрузился в Боль. Терпел долго. Маленькое окошко под потолком стало тёмным. Значит, опять ночь. Вызовут на пытки или не вызовут? Насколько меня может хватить? Сколько дней выдержу? То чем я терплю, что помогает мне переносить, может иссякнуть, кончиться, сломаться. Мне кажется, во мне что-то изменилось после такой боли. Что-то произошло, изменился я сам. Стал другим после Большой Боли. «...И страданием своим русский человек как бы наслаждается...», — сказал когда-то великий Достоевский. А вот болью захлебнуться, как оргазмом, никто не пробовал? От удара об стену разбил голову. Кровь затекла в глаза и струйкой засохла за ухом. Волосы склеились кровью. Хотелось писать. Не получалось. Закипала кровь вместо мочи. Яйца опухли, стали величиной в кулак. И пенис и яйца стали красно-фиолетового цвета. Кровь постоянно сочилась из задницы. Трусы, несколько раз пропитавшись насквозь и высохнув, стали грубые как из брезента. Надо опять уйти от боли. Надо перегрызть себе вену и истечь кровью. Надо перегрызть, перервать вену... Не получается, не могу. Не грызут собственные зубы мои себя самого. Попробовал об угол решётки — только кожу порвал до крови, а вену не смог. Скользкая она очень и крепкая.
И будучи бессильным прервать боль, я стал вариться в ней, жить с болью и в боли.
Когда же она может пройти или уменьшиться? Пытался думать, а боль вытесняла мысли и возвращала всё сознание к себе. Она была главной. Стал искать метод, как уменьшить её давление, как научиться терпеть и жить в боли. Представлял Космос, Вселенную, и я лечу куда-то в бесконечность. Просил, молил Бога, Иисуса Христа и Деву Марию Богородицу. Мне не хотелось жить. Мне хотелось умереть, избавиться, уйти от Боли. Прекратить Боль. Понятие страха перед смертью размылось. Исчезло. Умереть — значит не терпеть боль. Это главное! Это единственное, что заполняло меня. Боль сильнее всех страхов смерти. Она сильнее всего! И видимо, Бог помог мне. Он направил мои мысли в прошлое: кожаная петля на детской шее от Агента, плети от Объездчика...Эти менты тоже Агенты, только более сильные и изощрённые. Это Агенты Красного Зла. Они проявляют Зло, ибо это их сущность. Я ведь хотел избавить жизнь людей от Красного Зла. Значит, хотел бороться, воевать с ним. Но не успел. Они начали войну со мной. У них своя Сила и Жестокость. Господи, дай мне силы вытерпеть боль, выстоять. И Бог дал мне эту силу. Она пробудилась во мне, в душе моей, в сознании...Эта сила Ненависти. Ненависти к Красному Злу. Мне стало легче. И я терпел. Ждал лязганья дверей, ключей и вызова на пытки. Стал думать, раньше боль выбивала мысли, а тут удаётся думать. Это важно. Это надо.
Вариант первый. Я буду молчать до конца. Не подпишу ничего. Пытки будут продолжаться. Они меня сделают калекой, инвалидом, сами оформят фальшивки, и срок я получу. Что я выигрываю? Да ничего, результат тот же — срок минус здоровье. Менты знают, что за меня никто не побеспокоится, я один и со мной можно всё.
Вариант второй. Я подписываю и признаюсь во всём, что они навесят на меня. Пытки прекратятся. Я получаю срок, плюс сохраняю здоровье. Потом смогу убежать, уйти заграницу и отомстить Злу. Если удастся сохранить силы и здоровье — будет реванш, а калекой я сдохну на зоне от сознания собственной ненужности, от проигранной жизни, от несовершённого Возмездия Злу.
Размышления подчёркивали разумность второго варианта. Так и надо действовать. Я прошёл испытание на прочность — кто я и что стою в этой жизни. А жизнь свою я хотел посвятить не сытости
личной, а войне со Злом. А это трудности. Значит, я должен на¬учиться терпеть и преодолевать все боли, страхи, опасности. Надо быть готовым ко всему худшему. Я делал выводы: Система Зла умеет себя защищать. Я ведь ещё ничего не сделал: Ненависть и планы я таил. Никто не знал о моей тайне. Рассказ о расстреле в Новочеркасске вырвался из души. Я хотел, чтоб и другие заметили Зло, узнали о его проявлении. Издать рукописный журнал тоже воспринимал, как противовес коммунистической идеологии и пропаганде. Микроскопический противовес. Но я был рад, хотя бы десяток людей излечит от слепоты и тупости. Открыть глаза на Зло. Чтобы Зло узнало, что его понимают и ненавидят. А это рождает протест и ведёт к борьбе, к концу Зла.
Надо быть осторожней, умней, недоверчивей. Это должно быть основой поведения и жизни. Я выработал себе принцип выживания «Никого не бойся, никому не верь, ничего не проси».
Ночью опять вывели в камеру пыток. Идти было больно и трудно. Любое движение вызывало боль. Шел, держась о стенку коридора.
Палачи были в сборе. Со стола смахнули недопитую бутылку водку, стаканы и остатки колбасы.
— Ну, садись, сучёнок.
Они знали, что сидеть мне нельзя, невозможно от боли. И сразу же начинала идти кровь.
— Ну что, больно сидеть? Ладно, можешь лежать.
Они положили меня на пол ногами к батарее. В батарее было более десятка секций. Одну мою ногу приковали наручником к трубе в начале батареи, вторую ногу в конце батареи. Скованные на¬ручниками руки на спине мешали лежать.
Один мент наступил ногой на грудь и кивнул другому:
— Доставай аппарат.
Из нижнего отдела шкафа достали «Магнето» с проводами. Обыкновенное тракторное магнето. Стянули мои окровавленные штаны и трусы. Приложили провод в мочеиспускательный канал и крутнули магнето. Это была боль неописуемая.

Я думал, что о боли знаю всё. Нет, это не так. Я уже убедился, что боль имеет свой цвет — огненный или чёрный, и как музыка свой звук сопровождения. Звон колоколов и гудение трубы теплоходной.
Напряжение в тысячи вольт били по всему жидкому, влажному в организме. Меня подкинуло так, что стоявший ногой у меня на груди мент чуть не упал. Подскочил другой ментяра. Притиснули к полу, а третий крутил магнето вручную. Этого было достаточно, чтоб я порвал связки от нечеловеческого крика. Потом кричать я уже не мог.
Нечем было кричать. Только хрип и шипенье из горла. А кричать надо. Так легче терпеть. Молчать трудней. Боль распирает, а так вроде с криком уходит напряжение, внутреннее давление
боли. От удара током тело моё сокращалось само, непроизвольно. Так сильно, что я от пола отрывал двух дюжих ментов. Ноги были прикованы к трубам намертво, а дёргались так, что кровь с кожей под наручниками слазила. Хотелось потерять сознание. Надо дотер¬петь до потери сознания. А сознание не терялось. Как назло было со мной и не терялось. А должно, должно потеряться. Это же пре¬дел человеческого терпения, должно...
Мент выключил магнето. Вынул конец провода из моего члена. Выдернул, расцарапал, и кровь закапала и полилась из пениса на пол.
Палач достал из стакана шприц без иглы наполовину, наполненный какой-то жидкостью. Что ж они ещё надумали со мной сделать? Аккуратно надел медицинские резиновые перчатки, бережно держа шприц, наклонился к моим гениталиям.
— Это серная кислота. Если вбрызнуть в член, будут одни последствия, если в задницу — другие. Кислота не испаряется. Она будет разъедать твой организм изнутри. Выжигать постоянно пока не отгниёт часть твоего тела. Даже врачи, наши врачи считают это явление гнойной инфекцией, воспаление от нечистоплотного секса. Или членом в жопу. От постоянной боли ты покончишь жизнь само¬убийством. О тебе даже не вспомнит никто. Ты понимаешь, что сейчас тебе будет?
Я кивнул и пытался прохрипеть «Да».
— Подпишешь?
— Да, — прошипел я.
— Ну вот, а ты дурочка боялась, одевай трусы.
«Господи, — молился я, — хорошо, что избежал укола кислоты, слава Богу». Повезло. Ой, как мне повезло!
Меня расковали, все три пары наручников с лязгом упали на стол. На некоторых из них были кусочки и моя кровь. Кожа с косточек на ногах и там, на щиколотках, где я сорвал её от болевой судороги, синела голая косточка ноги... По ней тоненько капельками стекала кровь. Не знаю откуда, но мне припомнилось давно увиденное распятие Христа на иконе. Там на ногах тоже были капельки крови от гвоздей. Неужели я схожу с ума? Или вхожу в ум?
— Вот явка с повинной, — мент подсунул мне бумагу. — Мы вам с дружком пять-шесть эпизодов разбойного нападения подбросили. Вам всё равно, а нам легче будет, меньше глухарей и висяков. Годится?
Я кивнул.
— Пиши: «Записано с моих слов верно. Мною прочитано и подписано»... Вот, молодец! Потом я Васе и тебе дам по экземпляру, почитаете в камере, чтоб на суде говорить одну тему. Отдыхай. Отлыгаешься, мы проведём опознание с потерпевшими и будем готовить материал к суду. А сейчас отдыхай.
Меня под руки отвели в камеру и бросили на пол. Отползти на нары у меня не было сил. В измученной больной голове появилась мысль: раз КГБ дало «фас!» и родных, которые мной бы поинтересовались у меня нет, значит, ментам руки развязаны, они меня могут закантовать до смерти, искалечить — у них есть все возможности.
Пытки инквизиции и гестапо были открытыми. Они не таились в своём кровавом усердии. А мои палачи были изощрённее. Фор¬мально существовал прокурорский надзор. Но только формально. Я для них муха, пыль камерная. О каком надзоре могла быть речь, если мне навесили несколько чужих преступлений, только чтобы упечь, изолировать от людей. В 37-м кровавом году в фильме «Цирк» лилась песня, как издевательство над людьми, «...Широка страна моя родная, где так вольно дышит человек...», а миллионы людей ни за что пожирал ГУЛАГ.
Пару дней дали отдохнуть. Принесли несколько листов то ли опознания, то ли изъятия вещдоков. Я всё подписал не читая. Ещё несколько дней выделили на восстановление здоровья. Перевезли в тюрьму, смягчающе названной следственным изолятором. Потом палачи передали подписанные мной документы следователю. Было возбуждено уголовное дело. Упрощённое. Мне надо было отвечать только «да» и подписывать все протоколы допроса. Я так и делал. Отказаться на суде от своих показаний не было смысла. Это усугубило бы вину и было бы истолковано, как отсутствие раскаяния. А если б вернулся на доследование, то палачи кончили бы меня точно. Они могли меня пытать и в присутствии прокурора. Они все звенья одной цепи. Этой цепью задавят любого, кто против Красного Зла. Цепь создана системой, отработана десятилетиями. Эта цепь задавила миллионы людей.
Tags: авторы, большевики, книги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment