d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Categories:

О. КОЛБАСИНА.Новая мораль (из тюремных впечатлений)

Серые глаза, всегда широко раскрытые, доверчивые и внимательные. По-детски припухшие выпуклые губы, и голос, еще не установившийся. Недавно появившийся гулкий басок.
И вдруг высокие дискантовые нотки. Яркая краска заливает лицо. От смущения не знает, куда девать руки — длинные и нескладные, — хмурится и говорит умышленно резко и грубо.
Типичный русский мальчик, из тех, что преждевременно-рано созревают и в сизых клубах дыма, в душной и узкой комнатке решают мировые вопросы.
Когда-то вот такие мальчики ходили в народ. Потом мечтали о том, как отдать всего себя, в одном порыве — в жертвенном огне сгореть... Теперь он решает мировые вопросы в гимназической комячейке. И жажда подвига привела его... на тайную службу в ВЧК.
Костя — идейный юный коммунист, бескорыстный и восторженный. Его любят в классе. Ему доверяют. Порывистый, открытый, правдивый — он ясен каждому. С такими глазами — весь он здесь, на виду. Его часто зовут к себе товарищи других партий, при нем обо всем говорят, хотя и знают, что он в комячейке.
Ероша волосы и размахивая нескладными руками, он спорит до исступления, до того, что хрипит ломающийся голос.
Спорит с экстазом фанатичной веры. Когда пришли вести о мартовском восстании в Германии, его обычно румяные щеки
побледнели. Загорелись глаза — всё лицо казалось возмужавшим и преображенным.
— Вот оно, начинается. Вы слышите, слышите — огонь от нас перебросился, от нас. На весь мир разгуляется пожар Он задыхался. «Это мы — мы дадим счастье всему миру»
Ив то же времяон —тайный сотрудник. Может быть, даже в этот вечер, настороженно озираясь и втягивая голову в плечи, проскользнул в дверь ВЧК. Случайно как-то всё обнаружилось.
Известие это, как громом, поразило всех.
— Так это правда. Костя? Ты — агент чрезвычайки?
До синевы побледнело лицо. И задрожали пухлые губы.
— Да, служу.
И, срываясь, зазвенел истерический голос, с неожиданно смешными визгливыми нотами.
— Да, да — служу, это мой долг. Трудно это, но иначе нельзя. Не я один. Вся Россия сейчас захлебнулась в муках. Но она ради других, ради мирового счастья крест подняла. Кровь, говорите вы? Пусть и кровь. Грязь? Пусть и грязь. Грех и мерзость, говорите? Пусть и грех, и мерзость. Всё взять на себя — и грех, и мерзость: кому-нибудь да надо же делать это грязное дело. Почему же другие, а не я? И разве есть жертва больше?
— Иудин грех вспомни. Костя. Иудин грех не прощается.
— Пусть Иудин грех — и его беру на себя. Не прощается? Так что же из этого? Пусть не прощается. Я-то погибну нравственно, а мировая революция восторжествует. Что выше — я ли, моя ли душа-песчинка, капелька, или океан всемирного счастья?
Чекистка Нина Маслова, попавшая в тюрьму, цинично и наивно болтая с соседками, выворачивает всю грязь и все ужасы чрезвычайки. Открыто повествует о своих подвигах на поприще разврата и провокации. А потом заявляет: «ЧК — это моё святое святых».
«Я не могу быть в партии коммунистов, потому что ненавижу жидов и верю в Бога, но во всем остальном я с ними и жизнь свою отдам за ЧК».
На этом она твердо стоит. На какие бы преступления ЧК ей ни указывали, она повторяет:
— Что же делать? Без этого нельзя, но ЧК спасает советскую Россию, и ЧК для меня — святыня.
Ночные часы в общей камере ВЧК. Часы лихорадочного ожидания. Часы нестерпимой тоски и торопливых, откровенных Рассказов — странных, бредовых признаний. Уселись в кружок на нарах, поджав под себя ноги.
Жена расстрелянного офицера рассказывает о своих сказочных приключениях на фронте. Вдруг срывается с места Маленькая Лида-коммунистка и кричит исступленно:
— Перестаньте, замолчите — не могу, не хочу я Вас слушать — молчите!
— Ну, так не слушайте, никто не заставляет. Пойдите ловитесь, но зачем же нам мешать?
— Нет, я не хочу, я не хочу, чтобы Вы говорили. Замолчите говорю Вам, не смейте, а то хуже будет.
Она затыкает уши и в истерике падает на нары.
Лида — застенчивая, тихая, на редкость привлекательная девочка. И хотя коммунистка — любимица всей камеры. Никто не ожидал от нее такой выходки. Разговор как-то сам собой падает.
Когда я начинаю засыпать, закрыв голову одеялом, чувствую — кто-то потянул меня за руку.
— Можно к Вам под одеяло?
Лида, моя соседка, подкапывается ко мне, натягивает одеяло на голову и плачет, еще вздрагивая от недавних рыданий.
— Скажите, ну скажите, что мне делать? Я с ума сойду, я так не могу.
— Да в чем же дело?
— Вот я коммунистка — я верю, я верю, — как-то ожесточенно зашептала она, — что мы скоро победим и всем будет хорошо. Мы хотим только хорошего, только счастья всем. И я должна... донести.
— Как должна? Какая же связь между счастьем и доносом?
— Какая связь? Не ясно? Но мы же хотим счастья всем, не себе, не себе, пусть есть и такие, которые только для себя, но это не важно, важно в идее. Для всех. А они — вот такие, как эта каэрка — мешают. Из-за них всё гибнет. Понимаете? И надо донести — это долг. А я не хочу и не могу. Она обманывает следователя, она вот тут такое наговорила, что ясно, что и она...
Надо. А я не могу, не могу. Особенно теперь, когда я посидела в ЧК, я вижу, как здесь гнусно. По себе вижу, сколько несправедливостей. Но все это нужно, т. е. не гнусности, а ЧК, без нее всё рухнет — столько врагов. Я знаю, Вы мне не сочувствуете, но Вы такая идейная — по-своему, так Вы поймите же меня. Вы отвлекитесь от всего, встаньте на мою точку зрения. Ее могут расстрелять — мне жалко. Ну, а на войне солдат имеет право жалеть? Какая же я коммунистка? Тряпка. Но я иногда ничего не знаю — в чем правда, в чем долг — всё спуталось.

Много мы говорим с нею. Порой она невольно соглашается со мной: чудовищно такое толкование долга. И вдруг — опять.
— Это не то, не то, Вы не можете понять, потому что в Вас моей веры нет...
И снова плачет перед неразрешимой для нее дилеммой — предать человека или предать идею.
«Кого-то предать нужно, — так формулирует она свою мысль. — А я не могу быть предательницей. Что же мне делать? Как жить?»
На нарах подвальной камеры ВЧК устроились рядом три элегантные женщины. Они выделяются среди других заключенных блеском хорошо отполированных ногтей и неуловимым «cachet» платьев от дорогих портных. Две из них балерины, одна — дама, принадлежавшая раньше к «высшему» обществу, уже немолодая, но очень красивая и хорошо сохранившаяся. Она шелком расшивает тонкую рубашку ледователю Розенталю, по делу которого они все сидят.
Это громкое дело. Следователь МЧК Розенталь, молодой красавец — обаятельный, по отзыву восторженно преданных ему сотрудниц, — занимался ловлей спекулянтов. Для этой охоты он привлекал красивых женщин из самых разнообразных слоев общества. Они завлекали крупных спекулянтов, провоцировали их и предавали. После «ликвидации» доходы делили сообща. Бриллианты, золото, дорогие туалеты, вечера и шампанское, выезды на породистых лошадях. Дело получило скандальную огласку.
Конкуренты Розенталя по МЧК донесли. Оказалось, Розенталь и его сотрудницы в погоне за наживой создавали дела. Запутывали, грабили и расстреливали невинных, даже с точки зрения ЧК, людей. Пришлось предать суду Розенталя с помощницами. Всем им грозил расстрел. (Вскоре Розенталь и многие
из его сотрудниц, в том числе и сидевшие в эту ночь дамы, были расстреляны.)
— Я их умела подчинить, — продолжала начатый разговор дама, вышивая рубашку. — Мужчины все одинаковы, — засмеялась она. — Полюбит, раскиснет и выложит всё. Иногда, конечно, наталкивалась на упорных. Был один провинциал. Влюблен по уши, но характер кремневый, о делах ни слова. Долго с ним билась, но приручила.
— Не понимаю, — гневно перебила одна из заключенных. — Как Вы могли? Как могли выдавать людей, которые Вас любили и Вам доверяли? Это чудовищно.
— Почему? — спокойно спросила та и отложила работу. — Ведь вы все согласны, что Россия гибнет из-за разрухи и голода. Кто вызывает и то, и другое? Спекулянты. Это главные враги нашей страны. Надо с ними бороться. В этой борьбе все средства хороши. Необходимо изловить и обезвредить. Вот мы и ловили.
И она снова спокойно принялась вышивать.
— Конечно, конечно, — возбужденно и нервно говорила хорошенькая балерина. — Розенталь — хрустальный человек Если бы вы только знали, какой этой дивный человек. — Она вся вспыхнула, глаза влюбленно затеплились. — Он коммунист но идейный, хрустальный, говорю вам, и он говорит, что надо
избавиться нам от спекулянтов, иначе они погубят Россию. Мы служили России — так Розенталь говорил. Только нас оклеветали его завистники в МЧК.
— Но почему же вы деньги тратили на себя — деньги, отнятые у коммунистов?
— Ну что же из этого? Во-первых, это очень преувеличено, а кроме того, главное — истребить спекулянта, устранить его. Не дать ему возможности губить Россию, ну а куда потом деньги девать — это уже не важно. Вовсе не все брал Розенталь; часть шла в МЧК, а остальное — надо же было вести такой образ жизни, чтобы удобнее ловить. Без приемов и выездов ничего не поделаешь. Да надо же и отдохнуть, и развлечься тому же Розенталю — ведь это такая тяжелая работа. Да разве мы одни? Вот прославленная балерина, — она назвала имя одной знаменитости, о которой ходили упорные слухи в Москве, что она предает своих «поклонников», — тем же занимается, почему же ее никто не осуждает? Все знают, однако же она — гордость Москвы.
Провокация существовала и раньше. Предатели, шпики,  провокаторы — всё это было. Но темное дело творилось под покровом ночи и тайны. Копошились где-то там, в темноте. В момент разоблачения кончалась карьера. Проваливались в тьму неизвестности, исчезали. И если кто-либо и всплывал
снова — то где-нибудь в другом месте, под другой личиной.
Возможно ли было раньше услышать речь провокатора, который бы с гордостью говорил о своем ремесле? При дневном свете они мгновенно уползали в темные щели.
Но то было прежде. В старой буржуазной России, когда еще жива была одряхлевшая мораль «дряблой интеллигенции». Теперь утверждена новая мораль. И все, творившие постыдные дела под покровом ночи, теперь работают среди бела дня.
Ренегат Семенов-Васильев открыто, с гордостью заявляет — я сделался предателем. Разоблаченная в тюрьме провокаторша становится в позу и говорит, нимало не смущаясь, «голосом ровным и ясным»: «Я горжусь, что спровоцировала наших врагов».
Молоденькая наивная барышня, случайно попавшая в тюрьму, возвращаясь после допроса в камеру, простодушно рассказывает, что ей предлагали «служить», и деловито обсуждает со своими соседками, принять или не принять предложение.
Прежде стыдились, теперь идут с высоко поднятой головой под боевые лозунги «Цель оправдывает», «В борьбе все средства хороши». Лозунги современности.
Для одних — надежная броня, чтобы прикрыть беспредельную подлость порочной души. Для других — опасный яд, отравивший душу лживой софистикой.

Когда я вспоминаю длинную вереницу предательниц и провокаторов, с которыми пришлось встретиться в тюрьмах, — жутко становится. В каждой камере сидит несколько шпионок — «наседок», как их называют в тюрьмах. Часто их роль в камере — не тайна. Их боятся, ненавидят, но открыто редко протестуют. Если же негодование прорывается наружу и наседка принуждена сбросить маску, она цинично заявляет: 
 «Да, я предаю, но я коммунистка и горжусь».
К разоблаченным, в общем, относятся терпимо. Если камера не социалистическая, никогда нельзя уговорить бойкотировать. Разоблаченную считают обезвреженной, и она продолжает жить среди других как ни в чем ни бывало.
За 15 месяцев сколько их прошло перед моими глазами. Вот молоденькая сестра милосердия из прифронтовой полосы. Ее перебрасывали из одной провинциальной Чека в другую.
Запуганная, измученная, жалкая и наглая в одно и то же время.
Комендант Бутырок поместил ее в одиночный корпус политических. Ее убеждали добровольно покинуть этот корпус.
— Мы не хотим, чтобы посторонний человек жил среди нас.
— Отчего? — вызывающе спрашивает она.
— Не настаивайте на причинах — Вы о них, верно, догадываетесь. Лучше добровольно переходите в другое помещение.
— Нет, отчего же, вы мне прямо скажите.
— Хорошо, мы Вам скажем. Считаем Вас провокатором.
— Ха-ха-ха, — неестественно хохочет она. В беспокойно бегающих глазах наглость отчаяния. — Вы меня не испугаете этим словом. Я остаюсь.
Пришлось всему одиночному корпусу вынести ее вещи из камеры и потребовать от коменданта ее удаления под угрозой обструкции.
Вот старушка-эстонка, растерянная, несчастная. Вечно плачет о своем сыне, жив ли он, на воле или тоже арестован — она ничего не знает. Одинокая, голодная, без передач. Вся камера принимает в ней участие, кормит ее и утешает. Кому бы могло прийти в голову, что эта древняя, ко всему, кроме своего горя,
равнодушная старуха, с потухшим взглядом, забившаяся в свой угол — ко всему прислушивается, все запоминает и доносит.
Она оговорила нескольких. Одну меньшевичку, вышедшую на волю, которой, как это всегда водится, дали несколько устных поручений, арестовали в тот же день. Ее держали в одиночке, угрожали расстрелом, требовали писем, которых у нее и не было.
В одной из камер Внутренней тюрьмы сидела молодая девушка — Зина Малы, убежденная коммунистка, интеллигентная и образованная. Она, по ее словам, была стенографисткой в Коминтерне, т. к. отлично знала языки. Попала в Ч К по какойто интриге. Держала себя смело и вызывающе с чекистами. За
энергичные протесты не раз побывала в карцере, где схватила плеврит. Бурно и искренне негодовала на порядки ЧК, с которыми впервые познакомилась на собственном опыте.
— Только бы выйти на волю, — говорила она. — Я буду разоблачать мерзости Ч К.
Живая, с огненным темпераментом, экспансивная и резкая, она не всем нравилась, со многими не ладила, но доверяли ей все. И она оказалась тайной сотрудницей ЧК.
Пожилая дама, полька Жиметис. Сидела по обвинению в шпионаже в пользу поляков, но называла себя сочувствующей коммунистам. Умная, хитрая и озлобленная — она терроризировала всех заключенных. Доносила с каким-то упоением.Постоянно строчила длиннейшие донесения, почти не скрывала этого. Во время прогулок — это было в тюремной больнице — Оставалась в палате, обыскивала вещи и выкрадывала письма и бумаги заключенных, передавая их в Контору. Следила за сестрами и надзирательницами. Писала доносы даже на докторов которые якобы покровительствуют социалистам. После одного из таких доносов старший врач, коммунист Симонов выписал из больницы без осмотра, несмотря на протесты палатного врача, всех больных, на кого указала Жиметис, в число которых попала
и я. И все это она проделывала с открытым лицом, постоянно ораторствуя на тему о справедливости. «Я только стою за правду.
Если ты честный человек — тебе бояться нечего. Плохого не задумал — нечего прятать под подушки записочки да шушукаться по углам. А если у тебя на уме злое — я тебя выведу на чистую
воду. Я люблю справедливость».
Студентка провинциального университета. Случайно запутанная по какому-то оговору. Совсем неопытная, она, очевидно, терялась на допросах. Ее стали запугивать, угрожать. Когда ее поместили в камеру социалистов, мы ничего не подозревали, хотя и казалась странной настойчивость тюремного начальника
поселить в нашу камеру не социалистку. Скоро распространился о ней недобрый слух. Но не хотелось верить: так страшно в этом случае ошибиться, заподозрив невинного.
Наконец, стали приходить из других тюрем предупреждения от ее сопроцессников о том, что она всех выдала, оговорила на очной ставке, после чего за нее, очевидно, крепко ухватились, заставляя быть тюремной «наседкой».
Молоденькая Нина Богданович. Привезли ночью в общую камеру. Пальто до полу с длинными рукавами. Стриженая, маленькая, почти ребенок.
— Это мамочкино пальто, — с первых же слов пояснила она. — Мою мамочку расстреляли в Сибири. И папу, и многих. А меня и еще нескольких офицеров, наших знакомых, возят из тюрьмы в тюрьму и всё допрашивают. Вот и в Москву привезли почему-то. У меня пальто не было. Меня тоже хотели расстрелять и всё отняли. А когда повезли, мне и ехать не в чем. Привели меня в склад — там вещи расстрелянных. Вижу: мамочкино пальто. Ну, я и взяла. Только оно велико. Мамочка у меня большая.
И жалость, и сочувствие всей камеры к одинокой замученной девочке. И вдруг однажды вечерому Нины щеки разгорелись.
И глаза блестят неестественно, огромные, с расширенными зрачками. И плачет, и хохочет, и говорит, говорит без конца.
— Что с Вами, у Вас жар?
— Кокаину нанюхалась.

— Да откуда же Вы достали?
— Всегда могу достать, сколько надо. Мне дают.
И начались рассказы, как чекисты приучили ее нюхать кокаин и кутить.
А раньше грозили расстрелом. И револьвер к виску приставляли.
— Но что же было делать? — отвечает плачущим голосом. —Мне расстрелом грозили. Ах, как мучили меня. Как страшно было. И на расстрел водили. А когда мамочку вели она подошла к волчку: «Ниночка, меня на смерть ведут, благословляю тебя». А я ей: «Мамочка, возьми кокаину, понюхай, легче умирать будет». И дала.
— И Вы могли выдать мать? И Вам не жаль ее?
— Что же, всем умирать надо. Раньше или позже. Вот я осталась, а разве это лучше? — Странная, неестественная улыбка искривляет губы. И вдруг жалобно заплакала.

Заключенные знают, что они окружены роем предателей.
Они подозрительно относятся ко всем незнакомым, присматриваются, не доверяют. Но почти каждая так или иначе попадаете чьи-либо сети. Почти нет ни одной — самой осторожной, — которая бы хоть раз не ошиблась.
Сколько их промелькнуло. Старые, молодые, почти девочки. Русские, польки, эстонки, латышки. Матери семейств, студентки, светские дамы, авантюристки, простые бабы — таких, между прочим, гораздо меньше. Чтобы заставить служить, прибегают ко всем средствам. Угрозы расстрелом, одиночка, ночные допросы с револьвером в руке. Иногда инсценируют фиктивный расстрел и возвращают из подвала после того, как дуло было приставлено к затылку.
В провинциях постоянно прибегают к физическим пыткам, избивают прикладами, резиной, шомполами, помешают в раскаленную комнату или ледяную камеру. Такие же пытки применяют и в столицах, но с большей осторожностью — применяют их, главным образом, к уголовным или к политическим несознательным, из «простых», с такими рабоче-крестьянское начальство не церемонится.
Обычный прием — нравственные пытки.
Незадолго до расстрела смертница Магурская (по обвинению в печатании фальшивых денег), вернувшись от следователя, рассказывала, что ее допрос прерывался избиением мужа и товарищей ее по делу — тут же, за перегородкой. Их топтали ногами, избивали резиной и требовали от нее сознания. Одного, окровавленного, вынесли замертво и пронесли мимо её. 
Всем известна в тюрьме заключенная пожилая женщина-врач, которую заставили быть предательницей, угрожая расстрелом ее единственного, безумно любимого сына. На ее глазах его водили к автомобилю со словами: «Везем на расстрел — в Вашей власти спасти». На другой день объявили, что казнь сына отменили, и снова проделывали то же. Наконец, почти потерявшая рассудок от горя, несчастная не выдержала и оговорила всех.

Сына все-таки расстреляли. Ее же вынуждают быть тюремной «наседкой», переводят из тюрьмы в тюрьму, где она влачит жалкое существование скорее жертвы, чем палача.
Но, вероятно, всех этих средств было бы недостаточно для вербовки армии предателей, если бы на помощь не пришла новая мораль, прикрывающая гнуснейшее из всех преступлений словами «долг, мировая революция, всеобщее счастье».
Вспоминаю рассказ одной анархистки. В Харькове она встретилась с близким приятелем-анархистом, перешедшим в группу «примкнувших» к коммунистам. У нее было к нему поручение — устроить деловое свидание с приехавшим с нею товарищем. Свидание было назначено на другой день. Харьковский анархист пришел в сопровождении чекистов. Приезжего товарища арестовали. И этот же самый ренегат, прибыв в Москву, пришел к ней на квартиру.
— И Вы говорили с ним? Могли его принять, провокатора?
— Да, то есть нет. Я сказала ему, что между нами все кончено. Он стал, конечно, негодяем, но это он сделал из убеждения.
Его нельзя назвать обыкновенным провокатором. Он все-таки идейный. И многие из наших с ним встречаются. «Идейный провокатор» — вот поистине новое понятие.
— Я считаю долгом всех идейных коммунистов служить в ЧК. Тогда не будет таких вопиющих фактов, как избиение и, увы, социалистов. — Это говорил мне при случайной встрече мой бывший товарищ-эсер, ушедший сначала в «меньшинство», а потом к коммунистам. Человек, правда, неуравновешенный
и умственно не стойкий, но в высшей степени порядочный и честный.
— Я изложил на одном из наших собраний проект всем идейным и честным коммунистам пойти в ЧК. На меня с удивлением посмотрели. «А Вы бы пошли?» — спросили недоверчиво коммунисты. «Да, пошел бы». Он оставил этот проект, так как нашел, что ввиду голода идейные коммунисты нужнее на других местах.
Нелепая, кошмарная действительность, где Мессалина из большевистской охранки, восторженный, отравленный новой моралью мальчик, кокотка-провокаторша в бриллиантах и бывший идейный революционер совместными усилиями, при помощи ЧК создают грядущее царство свободы и счастья для всего человечества. Для этой высокой цели все средства хороши. Все, как сказал запутавшийся Костя, — и кровь, и грязь, и даже Иудин грех.
Иудин грех, единственный из всех грехов, который, по глубокому убеждению народному, не прощается и который теперь вменен в долг каждому коммунисту, и стал краеугольным камнем новой коммунистической морали.


Опубликовано:Воля России (Прага), № 5, 1922, с. 1-12 .
Цит.по:Красный террор в Москве:свидетельства очевидцев/составл.,предисл., комментарий д.и.н. С.В.Волкова. - М.:Айрис-пресс,2010. - с.362-372

Tags: Красный террор, большевики, советские нравы, чк-огпу-нквд
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments