d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Category:

Игорь Симбирцев. БЫЛ ЛИ «КРАСНЫЙ ТЕРРОР» ОТВЕТОМ НА «БЕЛЫЙ»? ч.8

http://d-v-sokolov.livejournal.com/237810.html - ч.1
http://d-v-sokolov.livejournal.com/237952.html - ч.2
http://d-v-sokolov.livejournal.com/238165.html - ч.3
http://d-v-sokolov.livejournal.com/238357.html - ч.4
http://d-v-sokolov.livejournal.com/238602.html - ч.5
http://d-v-sokolov.livejournal.com/239048.html - ч.6
http://d-v-sokolov.livejournal.com/239225.html - ч.7
Тот же писатель Короленко сам очень скоро осознал эту разницу, когда раз за разом ходил в своей Полтаве в местную ЧК в попытках спасти от расстрелов арестованных горожан. И он видел, какой конвейер смерти организовали полтавские чекисты во главе с начальником Полтавской губернской ЧК Барсуковым, — только за весну 1919 года ЧК в Полтаве расстреляны 2 тысячи человек. Короленко писал об этих ужасных фактах в Москву тому же Луначарскому и самому Ленину. И явно уже Должен был к тому времени осознать разницу между длящимся методичным террором ЧК в Полтаве (а такое тогда происходило в любой российской губернии) с измеряемым тысячами числом жертв и тем десятком пленных красноармейцев, которых в горячке после боя расстреляли в Полтаве вошедшие в город белые войска.
И в той же книге Литвина приводятся строки из допроса иркутскими чекистами адмирала Колчака перед его расстрелом, где пленному верховному правителю России раз за разом твердят о пытках в его омской контрразведке и карательных акциях в сибирских селах его войск. А адмирал Колчак, прямодушно соглашаясь, что такие случаи были и вообще на войне такое случается, что «так обычно на войне и делается», твердо отстаивал свою правду — это отдельные случаи, а сам он с этими проявлениями озверения по мере сил боролся. Могли ли сказать такое в случае своего поражения в этой войне и ареста Ленин или Дзержинский? В этих протоколах допросов адмирала Колчака в Иркутской ЧК ведущий допрос заместитель председателя губернской ЧК Попов (сам незадолго до того чудом спасшийся в колчаковской контрразведке, там белые офицеры едва не утопили большевика Попова буквально в сортире) постоянно твердит пленному правителю Сибири: «Никаких военных судов у вас не было, два-три офицера сидели и решали расстрелять, у вас процветали пытки, я сам видел в Александровской тюрьме истерзанных вашими офицерами людей» — и все в том же духе. На большинство приводимых Поповым примеров Колчак категорически отвечает, что такие факты ему вообще не были известны. Но и не пытается увиливать, когда признает, что при подавлении восстаний и открытой борьбе с врагом его контрразведке приходилось применять жестокие методы, и опять тот же твердый рефрен Колчака: «На войне всегда так делается».
Колчак тогда уже знал, что он обречен не выйти живым из рук чекистов, что если его не расстреляют прямо в Иркутске, то повезут для такого же показательного приговора в Москву. И он признал честно неопровержимый факт: пытки в колчаковской контрразведке были. В результате вместе с ним и его заместителем Пепеляевым 7 февраля 1920 года на льду Ангары, о чем мало известно, был расстрелян и третий человек — китаец Чен Тинфань. Этот человек в контрразведке при Колчаке в Омске также расстреливал и пытал, да еще обучал тонкости восточных пыток русских офицеров — так что заплечных дел мастера из китайцев были не только в красной ЧК, их со¬отечественник и в рядах белых спецслужб чем-то похожим отметился.
Такие пугающие параллели есть в истории тайной борьбы спецслужб красных и белых в той войне. Если у большевиков в ЧК были интернационалисты от немцев до китайцев и даже здоровенный негр-чекист Джонсон в Одесской ЧК, то и у белых в контрразведке Колчака попадаются пошедшие туда австрийцы, немцы и чехи из бывших пленных (только венгров нет, все «красные мадьяры» у большевиков). Были там и английские советники из британской разведки, вот и китаец Чен Тинфань, и даже негр свой там тоже обнаружился. Он служил при штабе атамана Анненкова, и его здесь звали «наш арап», и сам Анненков посмеивался над ним, отчего тот все время «такой грязный», этот «арап» был при нем чем-то вроде телохранителя. По некоторым данным, он был из взятых в плен в Сибири среди красных «интернационалистов», свободно говорил на французском и английском языках, так что установить теперь гражданство загадочного «арапа» в белой контрразведке невозможно. Неизвестно и имя этого занесенного на нашу Гражданскую войну чернокожего человека, в отличие от негра-чекиста Джонсона, в нашей истории он остался безвестным «арапом».
Здесь, в истории с допросами Колчака красными, лежит ключ к пониманию этой разницы, в том числе и в позиции Колчака при допросах его в Иркутске, признававшего факт зверств, но подчеркивающего их стихийный характер. Белые контрразведки не ставили расстрелы на поток с идеологическим их обоснованием, конкретизируя вину отдельной личности, и не публиковали хвастливо списков расстрелянных заложников, как «Вестник красного террора» под редакцией чекиста Лациса. Чекистский же террор не был вынужденной мерой расправ с конкретным пойманным врагом, что отличало органы белой контрразведки. Он, как это признавали и сами чекисты Дзержинского периода, сам становился главным средством подавления любого сопротивления советской власти, фактором тотального запугивания населения, он сознательно косил не индивидуумов, а целые группы или сословия в обществе. Кажется, разница здесь видна невооруженным глазом.
При этом идея обоюдной ответственности «красного» и «белого террора» за общую палитру зверств той войны и сейчас очень популярна в нашей истории, да и иностранные исследователи очень часто разделяют такую точку зрения, как, например, биограф адмирала Колчака английский историк Питер Флеминг:
«Сообщения о зверствах и поборах большевиков, часто подтвержденные свидетельствами беженцев, порочили советскую власть, однако во многих районах подчиненные верховного правителя творили еще более страшные злодеяния. Вряд ли стоит пытаться составлять полный список преступлений, совершенных обеими сторонами. По какой шкале ценностей уравнивать 670 человек, расстрелянных в Уфе казаками, с 348 зверски убитыми семеновцами близ Читы или с 50 тысячами жертв ВЧК, мужчин и женщин, за период Гражданской войны (такую цифру озвучил Чемберлен, основываясь на опубликованных советских источниках)? В общем, как говорится, все хороши... Сам Колчак в письмах ясене писал, что многие из белых не лучше большевиков. Поскольку он считал большевиков дьяволами во плоти, резче выразиться он не смог бы»1.
1 Флеминг П. Судьба адмирала Колчака. М, 2006. С. 155,164.  
Но заметно, что и у Флеминга на словах возложение вины в равной мере на красную и белую сторону с лихим выводом, что «все хороши», а как доходит до цифр — опять же сотни жертв белых против десятков тысяч жертв ВЧК даже в этой цитате, призванной в равной мере обличить тех и этих.
Что касается этой цифры в 50 тысяч жертв красной ЧК в Гражданскую войну в России, которую Флеминг повторил со слов Чемберлена, то она явно занижена англичанами. Собственно сопоставление количества убитых при «красном» и «белом терроре» многое и объясняет и ставит жирную точку в этом споре на тему, какой террор был первичен и что здесь чему было ответом. По цифрам, о порядке которых сейчас уже
непредвзятые историки особенно не спорят, от рук солдат и контрразведки Колчака за все время его режима в Сибири погибло 25 тысяч человек, еще примерно столько же можно насчитать за контрразведками и войсками других белых армий, формально подчинявшихся власти Колчака, — итого примерно 50 тысяч. Иностранные историки, исходя из данных ушедших в эмиграцию белых, как и самих различных комиссий белых «О зверствах ЧК и «красном терроре», количество жертв ЧК и красных войск среди мирного населения оценивают практически одинаково в 1 миллион 700 тысяч человек за весь период Гражданской войны. И с этой цифрой практически полностью совпадают опубликованные в 1922 году в английской прессе данные о примерно том же 1 миллионе 700 ты¬сячах жертвах «красного террора», полученные уже независимо от белых из источников британской разведки МИ-6.
И наши отечественные «беспристрастные» сторонники тезиса о равной красно-белой ответственности за террор часто грешат этим же передергиванием, вынужденно противопо¬ставляя работе официальной красной ЧК на другой чаше весов все больше действия белых войск на фронте или в антипартизанской войне. Вот типовой образец таких рассуждений:
«В годы Гражданской войны как белые, так и красные проводили политику физического уничтожения и устрашения по отношению к своим противникам. Так, генерал С.М. Марков, отправляя в бой последние резервы, напутствовал идущих на смерть: «Имейте в виду, что враг чрезвычайно жестокий. Бейте его! Пленными загромождать наш тыл не надо!» Л.Г. Корнилов говорил: «В плен не брать. Чем больше террора, тем больше победы!» Большевики в жестокости не уступали белым генералам. 17 сентября 1918 года в одной из влиятельнейших газет «Северная коммуна» было опубликовано беспрецедентное требование члена ЦК РКП(б) и председателя Петросовета Г.Е. Зиновьева (с 1919 года глава Коминтерна): «Мы должны увлечь за собой девяносто миллионов из ста, населяющих Советскую Россию. С остальными нельзя говорить — их надо уничтожить». Нередкими были приказы, аналогичные приказу РВС Кавказского фронта своим войскам от 29 июля 1920 года: «Всех бандитов, захваченных с оружием в руках, немедленно расстреливать на месте. Станицы, хутора и населенные пункты, принимавшие активное участие в восстании против советской власти, должны приводиться в повиновение самыми решительными и беспощадными мерами, вплоть до полного их разорения и уничтожения. Никакие поблажки и колебания здесь недопу¬стимы»... 26 августа 1921 года вр.ид. председателя Всеукраинской ЧК В.А. Балицкий писал Ф.Э. Дзержинскому о том, что после получения данных об уничтожении в районе Софиевки штаба армии Н.И. Махно им отдано следующее распоряжение работникам губЧК и особого отдела Харьковского военного округа: «Путем тщательного расследования и опросом мест¬ных жителей установить факт, сфотографировать все трупы и добыть голову Махно»1.
1 Плеханов A.M. ВЧК—ОГПУ в годы новой экономической политики, 1921- 1928 гг. М„ 2006. С. 24-25
Я вряд ли когда-нибудь пойму, как такие примеры могут свидетельствовать о равной ответственности, о равном накале «белого» и «красного террора»? Со стороны белых в этом пассаже из книги о ВЧК A.M. Плеханова вообще речи нет о контрразведке. Белые генералы, как легко заметить и в этом отрывке, призывают своих солдат не брать пленных перед боем, да еще «бросая в бой последние резервы, идя на смерть», в самый критический момент, когда загромождать тыл пленными и вправду нет возможности, ведь их может оказаться вообще больше оставшейся горстки «добровольцев». Но они ведь не призывают их вырезать поголовно все станицы и хутора, как противостоящий им в том же тексте красный РВС фронта, они не обя¬зуются, как чекист Балицкий, копаться в горе трупов и добыть для трофея чью-то голову, и уж точно они не планировали, как большевик Зиновьев, разом уничтожить в России каждого десятого во имя светлого царства завтра. И при всем этом сопоставлении A.M. Плеханов резюмирует: «Большевики в жестокости не уступали белым генералам». Да уж, не уступали, а перекрывали, похоже, десятикратно. Для книг много писавшего о ВЧК и лично о Дзержинском историка спецслужб А.М. Плеханова вообще характерен такой занятный подход. Он обычно подробно пишет о множестве случаев расстрелов и пыток в ЧК и при этом постоянно призывает учесть тяжелый для Советов тогда политический момент, учесть необходимость таких методов борьбы, не подходить к ним с современной меркой, а самые вопиющие факты зверств ВЧК просто легко объявляет выдумками клеве¬щущих белоэмигрантов. А вот о «белом терроре», где столь вопиющих примеров нет, а их все чаще заменяют призывы и намерения генералов, он обычно пишет, что «белый террор был ужасен, белый террор — это не отдельные вспышки насилия, а целенаправленные действия белой власти». Что «в Мурманске белые Миллера сделали на баржах плавучие тюрьмы, на Мудьюге был концлагерь смерти», что «Кутепов в Ростове-на-Дону приказал большевиков вешать на фонарях центральных улиц», что «Врангель приказал расстреливать в плену всех комиссаров и коммунистов», что «атаман Семенов лично визировал смертные приговоры». По мнению Плеханова, все это и есть страшный «белый террор», которому он оправдания в тяжелом политическом моменте и общем озверении Гражданской войны не видит, не скрывая и своей ненависти вообще к «демократам» из белого лагеря, противостоящим столь любимому им Железному Феликсу.
Ставить знак равенства, как это и сейчас пытаются, между приказом генерала Корнилова по обескровленной и вымотанной Ледяным походом его маленькой армии: «Пленных не брать» перед конкретным боем и тысячами жертв чекистских расстрелов по спискам заложников из «неблагонадежных» в глубоком красном тылу — вряд ли с любой точки зрения такие сопоставления когда-то утвердят принцип равной ответственности здесь. Давно уже отмечено существенное различие: Корнилов даже в этом своем жестоком приказе по армии оговорился специально: «Мы не можем сейчас себе позволить брать пленных». Именно не можем, потому и не будем, к тому же Корнилов, к его чести, еще и оговорился, что все это тяжкий Тех, но он в такую минуту этим приказом берет его лично на себя.
После гибели Корнилова этот приказ по Добровольческой армии отменил ее новый главком Деникин, запретив вообще расстреливать пленных, хотя в условиях общего ожесточения белые не везде подчинялись этой деникинской директиве. Деникин и сам это признавал позднее, посвятив в своих эми-
грантских мемуарах «Очерки русской смуты» много страниц своим попыткам добиться рыцарских методов ведения войны со стороны своей армии, разбивавшихся на месте о скалу общего и тотального озверения, но неизменно подчеркивая разницу между «эксцессами» своих воинов и террором ЧК:
«Помню свою поездку на Таганрогский фронт в середине января. На одной из станций возле Матвеева кургана на платформе лежало тело, прикрытое рогожей. Это был труп начальника станции, убитого большевиками, узнавшими, что его сыновья служат в Добровольческой армии. Отцу порубили руки
и ноги, вскрыли брюшную полость и закопали еще живым в землю...
Здесь же были два его сына — офицеры, приехавшие  из резерва, чтобы взять тело отца и отвезти его в Ростов. Вагон
с покойником прицепили к поезду, в котором я ехал. На какой-то попутной станции один из сыновей, увидев вагон с захваченными в плен большевиками, пришел в исступление, ворвался в вагон и, пока караул опомнился, застрелил несколько человек...
Большевики с самого начала определили характер Гражданской войны: истребление. Советская опричнина убивала и мучила всех не столько в силу звериного ожесточения, непосредственно появлявшегося во время боя, сколько под влиянием направляющей сверху руки, возводившей террор в систему и видевшей в нем единственное средство сохранить свое существование и власть над страной. Террор у них не прятался стыдливо за «стихию», «народный гнев» и прочие безответственные элементы психологии масс — он шествовал нагло и беззастенчиво»1.
1 Деникин А.И. Очерки русской смуты. М., 2004. С. 278—279.

Здесь с Деникиным очень трудно спорить, как тем, кто считает «белый террор» страшнее красного, так и сторонникам принципа «равной вины». У оппонентов корниловцев и деникинцев в кожаных куртках и речи не было о вынужденной необходимости или о взятии такого греха на свою совесть, расстреливать «контру» они друг друга обязывали из своего понимания защиты революции и это свое право ничуть, в отличие
от Корнилова, не пытались оправдывать сложной фронтовой обстановкой.
За белый лагерь в этом смысле прекрасно высказался один из самых талантливых среди белых литераторов — Борис Савинков, в своей автобиографической повести «Конь вороной» размышляя об этих вспышках жестокости белых как раз наблюдаемых им в рейде 1920 года Булак-Балаховича по советской части Белоруссии: «Сроков знать не дано, но Россия встанет нашей кровью. Пусть мы пух, пусть нас возносит ненастье, пусть мы слепые и ненавидящие друг друга. Не мы измерим наш грех, но и не мы измерим нашу жертву». Это объяснение от лица большинства идейных людей белого лагеря многое объясняет даже через кружева красивых образов писателя Савинкова: они понимали, как Корнилов, этот грех и брали его на себя. А не кричали, как чекист Лацис: «Мы первые, нам все дозволено!» Разница здесь, по-моему, абсолютно ясна.
Многие высказывавшие со стороны белого лагеря такую точку зрения специально подчеркивали: необходимо было придерживаться определенных принципов, даже если это привело бы к поражению всей их борьбы в итоге. Заведомая слабость и безнадежность белого дела со временем даже стала поводом для особого вида городости, особенно уже в эмиграции после отступления из России. Врангелевский офицер Владимир Даватц, написавший в эмиграции воспоминания «Русская армия на чужбине», настаивал, что именно заведомая безнадежность этого белого дела и чистота при этом его знамен и есть главная доблесть всего их лагеря: «Было безумием надеяться одолеть несколькими полками красноармейские массы, безумием было начинать Кубанский поход, безумием было идти на Москву, безумием было защищать Крым, безумием было упрямо сохранять армию в лагерях Галлиполи и Лемноса — но только благодаря этому безумию мы можем не краснеть за то, что мы русские». Сам Даватц этой позиции остался верен и в эмиграции, он так и не сложил оружие в своей рьбе с коммунизмом, вступил во Вторую мировую войну в эмигрантский «Русский корпус» в Югославии и в 1944 году убит в бою с титовскими красными партизанами в местечке Зеница.
(Продолжение следует)8
Tags: Белое движение, Красный террор, авторы, книги, контрпропаганда
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments