September 25th, 2011

Крестьянин пишет в "Правду" (1919 г.)

Оригинал взят у allemand1990 в Крестьянин пишет в "Правду" (1919 г.)

Из Саранского уезда
(письмо в редакцию).


Мне желательно с вами немного побеседовать относительно крестьянской жизни. Я член партии большевиков и участник революции 27-го февраля 1917 года. У меня раньше не было ничего и теперь тоже. Но я желаю вам сказать не свою автобиографию, а лишь правду о жизни в деревне. Читая «Правду» и «Изв. Ц. И. Ком.», я просто не могу понять: как будто при Советской власти тишь да гладь да Божья благодать.

Но нужно заглянуть в сердце каждого крестьянина, и увидите, как он любит Советскую власть. Я только скажу, что чуть ли не каждый думает: «Когда бы только ее скачать с шеи? [так в тексте - моё]». Почему? На это ответ ясен. К примеру, я приведу порядки нашего уезда.

Collapse )

Страна счастливого детства

Увидел у nilsky_nikolay
Пронзительный документ ранней советской эпохи - о том, в каких условиях существовали дети спецпереселенцев. По обыкновению выделил красным выборочные фрагменты, однако по факту, так нужно весь текст выделять - настолько изложенное в нем ужасно и дико.
___

Из письма Яворской в Деткомиссию ВЦИК, 1930 г.
Вот картинка, случайным свидетелем которой пришлось мне быть, возвращаясь из Котласа, куда провожала мальчика Иванова, привезенного из Польши к матери. Станция "Котлас". Через полчаса отходит поезд. 4 вагона "Котлас—Москва": неимоверная толпа и давка, крики, слезы детей смешиваются с причитыванием матерей. На высоко поднятых руках перебрасываются малютки к вагону, где их подхватывает кондуктор, рискуя быть столкнутым с подножки, нагружая до отказа вагон прямого сообщения. Дети постарше с риском искалечиться напирают на другие вагоны.

Это — согласно разрешения  "вернуть детей на родину" в возрасте до 12 лет — сосланные раскулаченные спасают от смерти "маленьких кулаков". Спасают — да, т. к. за последнее время уже умирает до 30 детей в день, не выдерживая условий, в которых находятся выселенцы, а условия таковы: наскоро сколоченные бараки из тонкого теса, покрытые жердями, сверху тонким слоем солома. Пола нет, лишь в одном бараке посредине к выходу проложены мостики.

В два этажа нары, по углам железная печка с железными трубами в крышу, без вьюшек, тепло — пока топится. С апреля мес. печи сняты, оставлена одна, так как была оттепель, но сейчас 7 мороза...

В бараках, где 250 чел., почти темно; маленькие окошечки, изредка прорубленные, освещают лишь нижние нары. Готовят пищу на улице, на кострах. Отхожее место — отгорожена отведенная площадка. Вода — река внизу, но в данный момент без воды, так как одно время лед тронулся — нагромоздило "горы" у самого берега, не пройти. Колодези жители запирают: "Вы нас заразите, у Вас дети мрут",— и продают воду бутылками. Бараки строились наскоро зимой, в оттепель осели, всюду щели, холод. Так живут 25 000 ссыльных в Котласе. Особая смертность в "Луизе", в 4-х верстах от "Котласа", где бараки на болоте.

Питание отпускают за оплату, известную норму, очень маленькую: конину — кило, капусту, стакан крупы на неделю. Вообще в Котласе, кроме трески, ничего нет. Молоко на вес золота. Жители дерут за все втридорога, а у них скупали за бесценок барахло. За громадную подушку (которыми так богаты крестьяне Запада) — 5 руб., одеяло самотканое — тоже. К теплу ожидают смертность еще большую.

На почте у телеграфа вечная очередь, вызывают родственников. Часто приезжая за детьми, не застают их в живых, увозят чужих детей по соседству, целыми десятками. В вагоне, где я ехала, один старик вез 12 чел., а другой — 11... Половина детей больны — понос, кашель, корь, лишаи. Вот какая жуткая картина. И невольно хочется крикнуть вместе с теми стариками, которые взяли по дюжине детей: "Нет, нет, там у Калинина не знают об этом. Не станет Советская власть так мучить своих же крестьян..."

Похоронную процессию 5-ти детских ящиков я встретила, идя рано утром на вокзал, где и натолкнулась на посадку детей, которую выше описывала и которую никогда не забуду, а затем уже узнала все положение вещей...

http://www.kommersant.ru/doc/1374363
__
Вот так. И вновь, как и несколько месяцев назад, задаешься вопросом: какой же нужно быть мразотой и человеческой поганью, чтобы оправдывать эти и другие подобные преступления какими-то "достижениями" ("зато мы до Берлина дошли", "зато мы в космос на ракете слетали")?
А ведь находятся, и немало (не буду называть поименно - чересчур много чести): выдают на-гора цитаты из "Правды", а также агитпроповские картинки с аккуратными домиками, в которых-де, жили спецпереселенцы.
Попробовали бы эти товарищи похожим образом рассказывать о Холокосте евреям или о "кампучийском эксперименте" жертвам геноцида в Камбодже... А ведь т.н. "коллективизация" - явление того же порядка, а по своим катастрофичным и необратимым последствиям - даже ужаснее.

П.С. Плохо, что в тексте все же не указаны архивные атрибуты письма. Но подобных свидетельств - масса, и этот документ - лишь один из многих...

Похожие записи:

"Видя на глазах такую мучительную картину я в особенности прошу дать ответа, какие приняты меры..."
"Жестокая и бесполезная реформа"
И.Н.Кузнецов. Остров смерти
«Тут на нас смотрят как на зверей...»
Письмо из Вологды
"...По г. Архангельску за март и 10 дней апреля из 8 тыс. детей заболело 6007 чел. ...Умерло- 587"

Книга юного пионера.

Оригинал взят у mysea в Книга юного пионера.
В Галиче есть очень интересный краеведческий музей. Вообще-то, думаю,понадобится несколько постов для показа тамошних богачеств.

Сегодня покажу вам редкую вещь : Спутник юного пионера. Настоящая, музейная. Тамошняя служительница не только разрешила её пофографировать, но и сама любезно придерживала страницы, что, согласитесь, бывает редко.

Collapse )

Навязанная жестокость

Работая над нынешней своей книжкой (в проекте вообще несколько разноплановых текстов, но этот приоритетный), посвященной начальному этапу Гражданской войны в Крыму, обращаюсь к разным источникам. В том числе и к воспоминаниям генерала А.И.Деникина. Как раз сейчас просматриваю том "Очерков русской смуты", "Борьба генерала Корнилова". Увидел там очень интересные строки, которые считаю уместным здесь процитировать. Будущий главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России размышляет о духовно-нравственном облике Добровольческой армии, касаясь, в том числе, вопроса о природе насилия, чинимого солдатами и офицерами Белой армии в ответ на изуверства большевиков и распропагандированных ими люмпенизированных масс.
Фрагмент весьма познавателен, прежде всего, потому, что в нем показано отличие эксцессов, творимых солдатами Белой армии, от идеологически обоснованной, последовательной и стройной системы коммунистического насилия. И, в сущности, подтверждает те выводы, к которым под влиянием надерганных из контекста цитат из мемуаров участников Белого движения, повествующих о жестокости белых, выдаваемых на-гора юзером
yuridmitrievich  пришел man_with_dogs . Что белые, в массе своей, собственный террор осуждали, и не занимались его апологетикой на государственном уровне. Было именно осознание, что проводимые ими репрессии - это именно вынужденные меры, которые вовсе не повод для гордости.
Сравним это с той разнузданной пропагандой насилия, человеконенавистничества и садизма, которой просто пронизано раннее советское политическое и культурное наследие.


"Много уже написано, еще больше напишут о духовном облике Добровольческой армии. Те, кто видел в ней осиянный страданием и мученичеством подвиг — правы. И те, кто видел грязь, пятнавшую чистое знамя, во многих случаях искренни. Весь вопрос в правильном синтезе ряда сложных явлений в жизни армии — явлений, рожденных войной и революцией. Так, каждый в отдельности офицер, выведенный в купринском «Поединке», — живой человек, но такого собрания офицеров такого полка в русской армии не было.

В нашу своеобразную Запорожскую сечь шли все, кто действительно сочувствовал идее борьбы и был в состоянии вынести ее тяготы. Шли и хорошие, и плохие. Но четыре года войны и кошмар революции не прошли бесследно. Они обнажили людей от внешних культурных покровов и довели до высокого напряжения все их сильные и все их низменные стороны. Было бы лицемерием со стороны общества, испытавшего небывалое моральное падение, требовать от добровольцев аскетизма и высших добродетелей. Был подвиг, была и грязь. Героизм и жестокость. Сострадание и ненависть. Социальная терпимость и инстинкт классовой розни. Первые явления возносили, со вторыми боролись. Но вторые не были отнюдь преобладающими: история отметить тот важный для познания русской народной души факт, как на почве кровавых извращений революции, обывательской тины и интеллигентского маразма могло вырасти такое положительное явление, как добровольчество, при всех его теневых сторонах сохранившее героический образ и национальную идею.

Добровольцы были чужды политики, верны идее спасения страны, храбры в боях и преданы Корнилову. Впереди их ждало увечье, скитание, многих — смерть; победа представлялась тогда в далеком будущем. Они дрались на подступах к Ростову, зная, что сотни тысяч казаков и ростовской буржуазии за их спиною живут легко и привольно. Они были оборванцы, мерзли и голодали, видя как беснуется и веселится богатейший Ростов, финансовая знать которого с большим трудом «пожертвовала» на армию два миллиона рублей, растворившихся быстро в бездонной ее нужде. Они встречали в обществе равнодушие, в народе вражду, в резолюциях революционных учреждений и социалистической печати злобу, клевету и поношение. Одиночные добровольцы, случайно попадавшие в Темерник — рабочие кварталы Ростова — часто не возвращались... Однажды в Ростове, когда юнкерский караул, спровоцированный выстрелом на большом железнодорожном митинге, пустил в ход оружие, в результате чего оказались один или два рабочих убиты, это событие вызвало огромную демонстрацию; с разрешения донского правительства «жертвам» были устроены грандиозные похороны с толпами народа, депутациями, венками и речами, направленными против «врагов народа». А «враги народа» в это время каждый день тихо, без венков и речей, в наскоро сколоченных гробах, иногда и без гробов, опускались в холодную могилу возле чужих и незнакомых им станций и полустанков Донской земли. И редко когда их провожала слеза друга или брата, ибо звериное время зачерствляло сердца и понижало цену жизни.

Гражданская война довершила тот психологический процесс, который только наметила война на фронте.

Вскоре стало известным, что большевики убивают всех добровольцев, захваченных ими, предавая перед этим бесчеловечные мучения. Сомнений в этом не было. Не раз на местах, переходивших из рук в руки, добровольцы находили изуродованные трупы своих соратников, слышали леденящую душу повесть свидетелей этих убийств, спасшихся чудом из рук большевиков. Помню, какою жутью повеяло на меня, когда первый раз привезли восемь замученных добровольцев из Батайска — изрубленных, исколотых, с обезображенными лицами, в которых подавленные горем близкие едва могли различить родные черты... Поздно вечером, где-то далеко на заднем дворе товарной станции, среди массы составов я кашель вагон с трупами, загнанный туда по распоряжению ростовских властей, «чтобы не вызвать эксцессов». И когда при тусклом мерцаний восковых свечек священник, робко озираясь, возглашал «вечную память убиенным», сердце сжималось от боли, и не было прощения мучителям...

Помню свою — поездку на «Таганрогский фронт» в середине января. На одной из станций возле Матвеева кургана, на платформе лежало тело, прикрытое рогожей. Это быль труп начальника станции, убитого большевиками, узнавшими, что его сыновья служат в Добровольческой армии. Отцу порубили руки и ноги, вскрыли брюшную полость и закопали еще живым в землю. По искривленным членам и окровавленным израненным пальцам видно было, какие усилия употреблял несчастный, чтобы выбраться из могилы. Здесь же были два его сына — офицеры, приехавшие из резерва, чтобы взять тело отца и отвезти его в Ростов. Вагон с покойником прицепили к поезду, в котором я ехал. На какой то попутной станции один из сыновей, увидев вагон с захваченными в плен большевиками, пришел в исступление, ворвался в вагон и, пока караул опомнился, застрелил несколько человек...

Среди кровавого тумана калечились души молодых жизнерадостных и чистых сердцем юношей. Однажды в Ростове, в Парамоновском доме, до слуха моего долетел веселый разговор. Рассказьвал о чем то молодой подпоручик, почти мальчик, 17 лет Я поинтересовался, в чем дело. Оказывается, шел он по улице, как обычно, с винтовкой через плечо Наткнулся на облаву, устроенную милиционерами на бандитов, принял участие и одного бандита убил выстрелом:

— Вскинул ружье, бац — прямо в глаз, так и свалился, не пикнув!

И он сопровождал рассказ веселым смехом. Я обрушился на него:

— Стыдитесь вы! Неужели вы не понимаете всего цинизма вашего смеха? Если судьба привела убить человека, так разве можно этому радоваться?

По мере того, как я говорил, лицо у подпоручика сводило сильной судорогой, глаза наполнились слезами, и он опустился беспомощно на стул. Мне рассказали потом его историю. Большевики убили его отца, дряхлого отставного генерала, мать, сестру и мужа сестры — полного инвалида последней войны. Сам подпоручик, будучи юнкером, принимал участие в октябрьские дни в боях на улицах Петрограда, был схвачен, жестоко избит, получил сильные повреждения черепа и с трудом спасся.

И много было таких людей, исковерканных, изломанных жизнью, потерявших близких или оставивших семью без куска хлеба там, где то далеко — на произвол будущего красного безумия. Не они создавали основной облик армии, но их психология должна быть учтена теми, в особенности, кто на крестном пути добровольцев склонен видеть только мрачные тени.


Большевики с самого начала определили характер гражданской войны:

Истребление.


Советская опричнина убивала и мучила всех не столько в силу звериного ожесточения, непосредственно появлявшагося во время боя, сколько под влиянием направляющей сверху руки, возводившей террор в систему и видевшей в нем единственное средство сохранить свое существование и власть над страной Террор у них не прятался стыдливо за «стихию», «народный гнев» и прочие безответственные элементы психологии масс — он шествовал нагло и беззастенчиво Представитель красных войск Сиверса, наступавших на Ростов, Волынский, явившись на третий день после взятия города в совет рабочих депутатов, не оправдывался, когда из меньшевистского лагеря послышалось слово — «убийцы». Он сказал:

— Каких бы жертв это ни стоило нам, мы совершим свое дело, и каждый, с оружием в руках восставший против советской власти, не будет оставлен в живых. Нас обвиняют в жестокости, и эти обвинения справедливы. Но обвиняющие забывают, что гражданская война — война особая. В битвах народов сражаются люди — братья, одураченные господствующими классами; в гражданской же войне идет бой между подлинными врагами. Вот почему эта война не знает пощады, и мы беспощадны»{145}.


Выбора в средствах противодействия при такой системе ведения войны не было. В той обстановке, в которой действовала Добровольческая армия, находившаяся почти всегда в тактическом окружении — без своей территории, без тыла, без баз, представлялись только два выхода: отпускать на волю захваченных большевиков или «не брать пленных». Я читал где то, что приказ в последнем духе отдал Корнилов. Это не верно: без всяких приказов жизнь приводила во многих случаях к тому ужасному способу войны «на истребление», который до известной степени напомнил мрачные страницы русской пугачевщины и французской Вандеи... Когда во время боев у Ростова от поезда оторвалось несколько вагонов с ранеными добровольцами и сестрами милосердия и покатилось под откос в сторону большевистской позиции, многие из них, в припадке безумного отчаяния, кончали самоубийством. Они знали, что ждет их. Корнилов же приказывал ставить караулы к захваченным большевистским лазаретам. Милосердие к раненым — вот все, что мог внушать он в ту грозную пору. Только много времени спустя, когда советское правительство, кроме своей прежней опричнины, привлекло к борьбе путем насильственной мобилизации подлинный народ, организовав Красную армию, когда Добровольческая армия стала приобретать формы государственного учреждения с известной территорией и гражданской властью, удалось мало помалу установить более гуманные и человечные обычаи, поскольку это, вообще, возможно в развращенной атмосфере гражданской войны.

Она калечила жестоко не только тело, но и душу".
http://militera.lib.ru/h/denikin_ai2/2_17.html

Товарищ Дуч

Не устаешь поражаться, насколько похоже происходившее в Камбодже во времена Пол Пота с тем, что творилось в России в первые годы советской власти.
И даже теоретики и непосредственные исполнители геноцида в Камбодже в основе своей похожи на соответствующие кадры у первых большевиков. И там, и там - во главе воинствующая образованщина, являющаяся по отношению к коренному населению этнически чуждой. И там, и там - игра на самых низменных человеческих инстинктах, отрицание традиционных устоев, и совращение неокрепших умов. (Известно, что самые кровожадные палачи у красных кхмеров получались из детей и подростков. Тоже самое было и у нас: все эти типажи а-ля Гайдар - по возврасту еще почти дети - а на счету у каждого не один десяток собственноручно замученных).
Наконец, и там, и там были палачи-теоретики. Вот, имхо реальный кампучийски аналог Мартына Лациса - Канг Кек Иеу, партийная кличка товарищ Дуч, начальник пыточной тюрьмы Тоул Сленг. Аналог нечеткий (Лацис был чистый теоретик, а этот периодически участвовал лично), но близкий. Прежде всего потому, что оба по образованию - педагоги. Только если Лацис практически и не учительствовал, то его кампучийский "коллега" успел побыть учителем математики.
Ниже приведены видосюжеты о данном персонаже. В числе наиболее одиозных лидеров "красных кхмеров" он предстал перед судом. И...раскаялся за свои злодеяния.
Насколько это раскаянье искренное - вопрос. Не верю я лично в раскаянье изувера, под руководством которого было убито и запытано несколько тысяч людей. Но сам пример дает почву для размышлений. Тем более, что другие вожди "красных кхмеров" свою вину не признали.
Представим себе умозрительно, что победили в 1919-м белые и после победы решили провести трибунал над большевистскими изуверами. Представим себе, что на скамье подсудимых оказались упомянутый Лацис и прочие "деятели" партии и ее "передового отряда" - ВЧК. Можно с уверенностью утверждать, что точно также на суде было бы замечено и демонстративное раскаянье, переходящее в слезы и требование себя изолировать - с одной стороны, и столь же демонстративное упорство позерство - с другой.