d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Categories:

Анненков Ю.В. Кулацкие дети ч.2

http://d-v-sokolov.livejournal.com/198899.html - ч.1

Июнь 1936 года — 14 октября 1941 года

Когда нас привезли в поселок Пиндуши, детдом наш только организовывался, было в нем в тот день 10—12 человек. Следом за нами приехали сестры Кравченко — Зоя и Люся, потом прибыли Найденковы — старший брат Алексей и три сестры: Мюра, Поля и Тоня. Потом появились братья Ковальчуки — Иван и Тимофей, братья Ефимовы — Вовка и Васька... Так нас, круглых сирот и полусирот, набралось 100—120 человек.
Круглых сирот было, правда, не так много. Большинство детей было из сосланных «кулацких» семей. Но были и бродячие дети, которых в наш детдом привозили со станций железных дорог. Надо сказать, что «кулацкие» дети были более тихими, особых неприятностей дирекции детдома не преподносили. Но были и такие, как братья Сергей и Орест Гарфельд. Отцом их был начальник милиции города Выборг. Когда у них умерла мать, то он женился на молодой женщине, а сыновей отправил в детдом. Оба брата были развитые, так как родились и жили долго в Ленинграде. В детдоме старший, Сергей, был блатным, учиться не хотел, и его детдомовцы водили в школу на веревке. Среди старших ребят .всех в детдоме держал в своих руках Лешка Латышев — из бродячих босяков. Латышев был неплохой, но всех нас, младших, он держал в страхе. Его «слабостью» было выманивание у младших детдомовцев  пышек. Эти пышки пекли нам раз в неделю.
Когда нас привезли в детдом, его директором была молодая женщина — Брук Софья Яковлевна. Мужем ее был комендант поселка Пиндуши, сотрудник НКВД по фамилии Генкин. У них были две дочери — старшая Белла; а имя младшей я не помню. При Софье Яковлевне нас одели в коричневые костюмы на манер гитлер-югенд. Кормили нас очень плохо, хлеб часто был сырой; и в нем попадались толстые белые черви. Кроме ячки, овсянки и сельди, мы практически ничего не видели. Осенью 1936 года Софью Яковлевну и ее мужа признали «врагами народа» и куда-то увезли. Ходил слух, что их расстреляли.
В эту же осень наш детдом переехал на другую улицу. Сначала у нас был один двухэтажный дом, а теперь нам дали два двухэтажных дома. Мальчики занимали восьми-квартирный дом, а девочки — двенадцати-квартирный. Мы с сестрой Машей этой осенью пошли учиться в Пиндушскую начальную школу.
После С. Я. Брук директором Пиндушского детдома стал Довгаленко Денис Иванович — бывший военный. Он был хорошим человеком, но пробыл у нас недолго. Если не ошибаюсь, он был призван на финскую войну.
После него директором к нам прибыла Дудка-Белая Елена Федоровна. По своим деловым качествам она была самой хозяйственной и самой требовательной из всех директоров. Мужа у Елены Федоровны не было, она жила со своей дочерью Аввой. Дочь ее была отличницей и была в хороших отношениях с детдомовцами. В это время жизнь наша детдомовская резко изменилась в лучшую сторону. Благодаря своей деловитости Елена Федоровна завела для нужд детдома корову, свиней, лошадь, двух коз, кроликов. Если раньше у нас не было молока, то при Елене Федоровне дети, попавшие по болезни в изолятор, получали молоко. При ней детдом построил сараи для скота, овощехранилище, мы раскорчевали себе огород. Летом мы заготавливали веники для пищи животным. Кормить нас при Елене Федоровне стали лучше, а самых слабых детей она направляла в детский санаторий на Медвежью гору. Весной и осенью нам выдавали обновки. Почти все мы ходили чистыми и аккуратно- одетыми. Нас стали возить на экскурсии в Повенец, в Медвежьегорск, в Пушсовхрз и т. д.
При Дудке-Белрй нас разбили на пионерские отряды, в штате детдома появились пионервожатая, физрук, шесть воспитателей. Все наши воспитатели были комсомольцы. В основном мы с ними всегда были в ладах, хотя Филоненко Григорий Васильевич мог дать хулиганам и по шее, но мы на него не обижались. Появилась у, нас художественная самодеятельность, а также кружки по сдаче норм на значок «ПВХО» и «ГСО». Во время летних каникул мы под руководством физруков Алябьева П. Ф. и Короткова ходили купаться на Онежское озеро, а с воспитателями мы бывали на экскурсиях на кож-заводе, на аэродроме и т. д. Летом и зимой у нас проводились военные игры, все мы умели ходить на лыжах. Когда началась война с Финляндией, мы видели, что наши военные не умеют ходить на лыжах и, мучаясь, едва не плача, носят свои лыжи на плечах. Все зимы в Карелии до начала войны 1941 года были многоснежными и суровыми, на зима с 1939-го на 1940 год была особенно лютая. Я в 1939 году лежал в Пиндушской больнице вместе с ранеными и сам видел и слышал, сколько пострадало наших красноармейцев из-за неумения ходить на лыжах.
В 1939 году состоялся первый выпуск из детдома. Старших ребят и девочек отправляли учиться на разные курсы. В 1939-1940-м и первой половине 1941 года мы стали жить по-человечески, окрепли. Кормили нас ни досыта, но и голодать мы не голодали. Раньше нам даже на праздники подарков не давали, а при Дудке-Белой мы стали получать подарки и в школе и в детском доме.
У нас жили дети разных национальностей — русские, украинцы, поляки, немцы, молдаване, карелы, вепсы, китайцы и другие. Мы никогда между собой не враждовали. В детдоме не было ни единого случая оскорбления друг друга из-за национального происхождения.
Еще до наступления 22 июня 1941 года мы чувствовали, что вот-вот разразится страшная война. И наши воспитатели почти постоянно морально нас готовили к этой страшной године. Над нашим детдомом шефствовал какой-то краснознаменный полк, стоявший то ли в Мурманске, то ли в городе Кемь. У нас жили 6—7 мальчиков из музвзвода этого полка. В один из весенних дней 1941 года приехали двое военных и увезли с собой наших воспитанников — П. Гардимастера, А. Пузикова, Н. Тупицина, И. Красикова, Н. Тинина и еще кого-то. Когда мы прощались с этими ребятами, то чутье нам подсказывало, что война уже на носу. Если мы, дети, догадывались, что войны с Германией не избежать, то как же мог не думать об этом наш «Великий Вождь»? Ведь он же слыл дальновидным и мудрым. Мог ли он не знать об этом? Не знаю, как где, но в Карелии все знали, что война близко. Так оно и случилось.
С первых же часов начала войны появились слухи, что немцы и финны сбрасывают десанты, отравляют колодцы и т. д. Власти НКВД сразу же стали эвакуировать из Карелии ссыльных «кулаков», немцев, русских, поляков... Эвакуировали ссыльных и из поселка Пиндуши. Самыми устойчивыми из ссыльных оказались мы, дети «кулаков». До 14 октября 1941 года все население поселка было вывезено, эвакуация была быстрой и скрытной.
Когда все ссыльные из Пиндуш и других поселков были, вывезены на восток, то через 2—3 недели над окрестным лесом и над озерами почти ежедневно на большой высоте стали летать чьи-то самолеты. Вероятнее всего было предполагать, что немецкие или финские. В Пиндушах было два батальона народного ополчения. Они вели наблюдение за воздухом, и если с самолетов сбрасывали, над лесом парашютистов, то ополченцы сразу же выезжали их ловить.
После отъезда из Пиндуш переселенцев военное начальство сразу выставило по окраинам поселка посты. Хотя нам было запрещено уходить с территории детдома, однако, мы (особенно подростки) нарушали этот запрет и убегали за поселок — то покупаться в ручье, то просто побегать на лугу и на опушках леса вблизи шоссе, идущего из Медвежьегорска на Повенец. Лежа в кустах вблизи дороги, мы следили, кто же теперь будет по ней ездить. С мая до конца сентября чаще всего ездили военные из НКВД. В 1940-м и 1941-м годах по ней конвоировали пленных поляков. Колонны пленных были в количестве рот и полурот. Все поляки были молодые, белобрысые и сильные. Одеты они были в свою военную форму. На ногах — военные ботинки, на головах — конфедератки. Шли поляки средним военным шагом, привалов не делали. Каждую такую колонну конвоировали 10— . 12 красноармейцев с винтовками, а иногда — с ручным пулеметом, и всегда были. 3—4 немецкие овчарки. Со стороны поляки выглядели физически более здоровыми, чем наши красноармейцы. Я ни разу не заметил, чтобы в колонне кто-нибудь переговаривался. Гнали их в сторону Пушсовхоза и поселка Повенец.
В начале сентября 1941 года мы по просьбе военных обходили пустующие дома и собирали бутылки под горючую смесь для поджигания немецких танков. Помню такой случай: мы трое забежали в ближний от шоссе дом, где ранее  жили ссыльные немцы и поляки. В одной из квартир я услышал разговор мужчин. Один немец говорил кому-то, что пленных поляков или расстреляют в лесу или посадят на баржи и утопят в Онежском озере. Не удержавшись, мы заскочили, в двери квартиры напротив и едва забрали несколько пустых бутылок, как из той квартиры вышел высокий немец и пригрозил нам топором. Как сейчас помню, что в крайнем доме жил немец, который был дядей двух наших детдомовцев по фамилии Бейм. А через дом от этого ранее жили двое моих одноклассников — Чернятевич Казимир и Улинская Ванда, они были сосланы в Карелию из Житомирской области. У Ванды была старшая сестра Ядвига, а у Казимира старший брат Адольф.
За 3—4 дня до Эвакуации детдома из Пиндуш я с одним детдомовцем ездил в Медвежьегорск к своей сестре Маше, которая работала поваром в столовой ББКа № 2. Когда мы с Колей возвращались из Медвежьегорска в Пиндуши, то, проходя мимо лагпункта, который стоял на высотке по .правую сторону шоссе, заметили, как военные из НКВД переодевали урок из черной одежды в Одежду цвета хаки. Переодетым уркам военные тут же выдавали винтовки и патронташи. Идя по дороге в детдом, мы с Колей говорили — и вряд ли ошибались в своих рассуждениях,— что бывших урок власти НКВД простили и сейчас готовят их на войну с немцами.
Когда я пришел проститься со своей сестрой Машей, то не только она вышла к нам, но вышли и высокие ББКовские начальники. Один толстый чиновник подозвал Машу и что-то ей тихо сказал. Потом меня и моего друга сестра хорошо накормила, а когда мы уходили, то вынесла мне сумку. В ней была толстая вкусная колбаса, прессованное монпансье в пачках по 400 граммов, много кускового сахара (сейчас такого нет) и несколько свежих сдобных булочек. Все подарки я принес в детдом и там угощал своих младших сестер Катю и Марину и других ребят. А часть пачек монпансье и кусковой сахар еще остались про запас.
Через 2—3 дня, когда чуть подморозило, к нашему детдому подъехало несколько грузовых машин. Красноармейцы посадили нас в кузова и повезли на железнодорожный разъезд Вичка. В тупике уже стояло несколько телячьих вагонов с нарами. Когда нас рассаживали по вагонам, подъехали машины с воспитанниками Повенецкого дошкольного детдома. Рассаживали нас дотемна. Тут вдруг повалил хлопьями снег. Через какое-то время наш поезд зашипел и повез нас в неизвестность. После Вички были остановки Вандозеро, Масельгская и т. д. Ночью наш поезд остановился на какой-то станции. Я и Савицкий Бронислав вышли из вагона и спросили у железнодорожника, что за станция? Он нам ответил: «Станция называется Обозерская и находится в Архангельской области». Ехали мы в вагоне без печки и сильно мерзли.  На Обозерской поезд стоял долго, и мы с Брониславом, выйдя из вагона, топтались, чтобы согреться. Шел снег, было 14 или 15 октября 1941 года. Через некоторое время мы увидели другого железнодорожника и спросили у него, сколько градусов сейчас мороза? Он ответил, что 18 градусов.
Загрузившись дровами, наш эшелон двинулся дальше. Подолгу стояли мы на станциях Няндома и Коноша, почему — мы не знали. Рано утром на следующий день мы притащились в Вологду. Стояли долго — часов 6 или 8, был сильный мороз, и мы без конца ругали машиниста. Потом наш «тихоход» двинулся и примерно через сутки приволок нас на станцию Буй.
Рано утром—17 или 18 октября — мы вышли из вагонов и увидели самую большую станцию из всех, что были раньше. Здесь стояло много разных эшелонов, большинство — товарных. Делать нам было нечего, и мы, старшие детдомовцы, насчитали 18-железнодорожных путей. Ходя по территории станции, мы также узнали, что находимся в Ярославской области. Нам надо было чем-то отапливаться, так что все найденное для этого ребята несли в свои вагоны.
Через Буй проходило много эшелонов с военными, которых везли с Дальнего Востока на оборону Москвы. Две недели мучительной стоянки здесь нашего поезда довели нас до истощения. Первое время нас кормили один раз в день ячневой или овсяной кашей, которую давали по 3—4 ложки на брата в обед. Утром и вечером — по стакану чуть сладкого чая и по 50 граммов мерзлого хлеба. Когда продуктов стало мало, дирекция детдома во главе с Чевтаевым Емельяном Васильевичем (последним директором Пиндушского детдома) сократила наш рацион: кашу и хлеб нам выдавать совсем перестали, а поили два раза в день чуть сладким чаем. В результате многие ребята стали ходить по помойкам в поисках съестного. Самые смелые и находчивые стали подходить к воинским эшелонам, и красноармейцы давали им то сухарь, то кусок селедки, то кусочек сахара. Выброшенные объедки тоже бывали иной раз приличными — большие необглоданные кости, большие рыбьи головы. Собирали мы н мерзлую картофельную шелуху, иногда, попадались и картофелины. Все найденное приносили в вагоны и на печках-буржуйках варили себе «ДП».
Больше всех бедствовали младшие дети, особенно девочки. В вагонах было холодно, по углам висели сосульки, а мы почти все были в ботиночках ни фланелевой одежде. Самые тихие и маленькие пообморозили руки и ноги. Обморозила ноги и моя младшая сестра Марина, воспитанница Повенецкого дошкольного детдома, ехавшего в нашем эшелоне.
Следующими нашими остановками были Галич, Мантурово, Шарья, Киров, Зуевка, Глазов, Верещагине, Кунгур и наконец - Свердловск. На многих станциях вагоны с детдомами составители цепляли к разным эшелонам. Часто нас прицепляли к военным составам. По-настоящему местом дислокации наших детдомов был определен город в Татарии. Но на какой-то из больших станций составители ошиблись и на вагонах детдомов написали так: «Урал — Свердловск — Цветметобработка». Потому мы примерно 15—20 декабря 1941 года очутились в Свердловске.
Рано утром двери нашего вагона открыли какие-то важные чины с папками в руках. Оказалось, что это члены комиссии Государственного Комитета Обороны пришли принимать цветной металлолом на переплавку, а вместо металла увидели тощих детей. К тому же выяснилось, что на какой-то станции тайком от нас смылся наш директор Чевтаев Е.В., прихватив свою красавицу жену и еще кое-что. Вместо себя он оставил учителя истории из Пиндушской школы Андреева.
Членам комиссии ГКО было испорчено настроение, однако, посудив-порядив, они ре шили оставить наши детдома в Свердловской области. Через 3—4 часа мы в сопровождении своих воспитательниц, взяв ведра, пошли на эвакопункт и получили полные ведра густого пшенного кулеша и к нему много буханок пшеничного уральского хлеба. Однако есть досыта нам воспитатели не разрешили, пугай нас каким-то заворотом кишок. После того как мы поели, нам сделали санобработку. Потом мы, старшие подростки, пошли с учителем Андреевым и одной воспитательницей в Свердловское облоно Наркомпроса. На каких-то складах мы получили посуду для детдома и рулоны ткани.
Наш поезд переформировали, и повезли нас дальше. К началу ночи мы прибыли на станцию Ирбит. Там нас вывели из вагонов, построили, пересчитали и повели на привокзальную площадь, где стояло множество санных подвод. Нёс подводили к саням и усаживали по 4—б человек. На многих санях была войлочная ткань, которой нас укрывали с головой. Сидеть было тесно, даже пошевелить ногами было невозможно. Так нас повезли в деревню Харлово Краснополянского района Свердловской области.
Сани соединили цепочкой — к первым привязали лошадь вторых и так далее, и мы поехали. Весь санный поезд сопровождали всего двое возниц: дед и его внук. Стоял лютейший мороз, температура была ниже 51 градуса. Перед тем, как сесть в плетеный кошель, я обратил внимание, что крепкий бородатый дед (лет 65—70) был одет в шубу, поверх которой был еще тулуп. На голове меховая шапка, на руках «мохнашки» из собачьей шкуры, на ногах валенки выше колен. Борода, усы и брови деда были в сосульках. Внук был одет так же, но тулуп у него был нараспашку. Дед шел впереди, за ним тянулся весь наш обоз, внук же замыкал колонну, но очень часто бегал от одних саней к другим. Из-под кошмы иногда раздавался писк младших детей. Я и еще кое-кто из подростков ухитрялись изредка чуть-чуть открыть кошму и вдохнуть чистого морозного воздуха.
Везли нас не по главной, наезженной дороге, а кратчайшим путем, через лес. Первый привал сделали в 14—18 километрах от Ирбита. Деревня, где мы остановились для обогрева, стояла на холме и называлась Новгородово. Подвезли нас к новогородскому «Пождепо», было 2—3 часа ночи. Помещение было огромное, там стояли конные «пожмашины». Когда мы вошли в депо, там топились две металлические печки из бочек, раскаленные докрасна. На огромных столах, накрытых скатертями, бурлили кипящие самовары, стояли блюда с разной пищей и корчажки с молоком. А на тарелках стопками лежали шаньги. Мы еще не расселись, младшие дети были сонные, но уральские женщины уже наливали нам горячий чай, горячее молоко и потчевали всем, что было. Многие из женщин плакали и брали самых маленьких детей на руки.
Обогревшись в течение полутора-двух часов, мы поехали дальше. Ночь была звездная, лунная, холод стоял такой, что в лесу трещали деревья. Дорога шла через угрюмый уральский лес, и мне приходили на ум мысли: «Что будет, если на наш обоз нападет стая волков?» Ближе к утру стало тихо и жутко. Внук деда уже так быстро не бегал, да и кони тащились, похрапывая, медленно-медленно. Уральские лошади невысокие, но выносливые. Я просто не знаю, как они выдержали эти сутки, пройдя 45 километре от деревни до Ирбита и столько же обратно. К месту своего постоянного жительства мы прибыли утром 21 или 22 декабря 1941 года. Наши возницы-проводники подогнали обоз к новому бревенчатому зданию школы, освобожденному под детдом. Выгрузились мы быстро. Тех, кто спал, занесли в помещение спящими. Здание было, наверное, освобождено заблаговременно, так как в нем стоял холод, как на улице. Мебели и коек не имелось. Кто хотел с холоду и усталости подремать, те в одежде ложились прямо на дощатый пол и тут же замертво засыпали. Мы, человек шесть старших, спать не стали, а принялись искать какие-либо дрова. Нашли немного дров, но не было ни пилы, ни топора. Тогда мы набрались храбрости и попросили топор и пилу у Стихиных, живших напротив детдома через дорогу. Затопили печь дело пошло веселее.
Повенецкий дошкольный детский дом был определен в деревню Ляпунове того же Краснополянского района, находившуюся в 95 километрах от Ирбита. Можно себе представить, что выпало на долю самых маленьких детдомовцев, в том числе и моей сестры Марины, которая на заболевание ног от обморожения стала жаловаться уже с детских лет. Наша эвакуация из Карелии на Урал отразилась почти на каждом из ребят.
Колхоз в деревне Харлово был богатый. Да и весь Краснополянский район являлся одним из самых богатых сельскохозяйственный районов области. В деревне Харлово имелась конеферма, где выращивали лошадей для конницы Красной Армии. Мой друг Талька Стихии и его отец — коренные уральцы — говорили, что эта конеферма занимает второе место в СССР. Много мужчин из деревни было призвано в армию. До войны колхозники жили здесь очень богато, держали много коров и особенно овец, ведь на Урале без мяса и теплой одежды жить невозможно.
Первое время по приезде нас кормили в колхозной чайной. К весне 1942 года у нас появилась своя столовая, но в чайной кормили лучше. Учились мы в старой двухэтажной теплой школе в две смены. Занимаясь, во вторую смену, мы поздно вечером выходили с директором школы Михайловым на крыльцо и слушали вой волчьей стаи, от которого волосы на голове становились дыбом.
Старшие дети (14—15 лет) сами ездили в лес и там пилили для детдома дрова, которых требовалось немало. В помещении у нас не было туалета, и директор детдома попросил меня и Савицкого Броньку выкопать яму для туалета. Земля на Урале зимой промерзает до двух метров. За эту работу каждому из нас причиталось по 120 рублей. Но заработанные деньги мы не получили — директор сказал, чтобы мы их сдали на строительство танковой колонны «Уральский рабочий». Поэтому я и Броник вместо денег только расписались.
В Харлове я жил и учился до июля 1942 года. Летом в райбюро загса Краснополянского района я получил свидетельство о рождении и через 7—10 дней уехал из детдома в город Реж этой же области, где был принят в школу ФЗО № 28. В Реже мы построили завод по выпуску боеприпасов для Красной Армии.
Потом я разыскал свою старшую сестру Машу, которая была эвакуирована, из Медвежьегорска в деревню Кибер-Спасск Калачинского района Омской области. В 1943 году я и Маша забрали из Свердловска младшую сестру Катю, и мы трое вновь попали в Карелию. Сначала все работали в воинской части 26-й Действующей Армии на Карельском фронте. Из города Кемь мы вышли на Кестеньгское направление и дошли с войсками до финской границы. Когда в Карелии окончились военные действия, я пошел на учебу в Архангельское военно-пулеметное училище. Сестры Маша и Катя в составе войск попали в Румынию, Венгрию и Австрию, а потом принимали участие в войне с Японией. После войны они, выйдя замуж, прожили 10 лет в Монголии.
Старшие наши сестры, Поля и Шура, работали в другой воинской части Карельского фронта. Из Карелии они попали на Украину, а когда кончилась воина, остались жить в  Киеве.
Сестра наша Настя во время войны жила к и работала в селе Роговатое по месту своего рождения, а Марина в войну и после училась и работала на Урале и в Сибири.
Правительством СССР мы признаны участниками Великой Отечественной войны. Мои четыре сестры и я награждены орденом Отечественной войны 2-й степени и медалью «За победу над Германией», а Маша и Катя — еще и медалью «За победу над Японией». Вот такие оказались мы — «кулацкие» дети из рода Анненковых. 
http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/auth_pages4e09.html?Key=19039&page=159
Tags: коллективизация, судьбы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments