d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Categories:

М.Н.Квашнина-Самарина. В Красном Крыму ч.2

После десятидневного пути мы подошли к Джанкою. Многие из отряда объявили конвою, что не могут двигаться дальше и сели посреди грязной площади. Мы с Марусей Бразоль тоже опустились на землю, чувствуя, что не в силах двигаться дальше. Тогда конвойные вызвали врачебную комиссию. Подойдя к мне, врач послушал мой пульс и объявил, что я не могу идти, и велел отправить меня в больницу. Такое же решение было и для Маруси Бразоль. Оказалось, что только нас с Марусей оставили в Джанкое, а остальных повели дальше. По слухам, никто из этой партии не дошел до Рязани. Кто умер сам, а кого расстреляли, объясняя расстрел якобы побегами арестованных. Я же думаю, что конвою просто надоело такое путешествие утомительное, и они решили его прекратить. Больше всего я горевала о Юрии Судакевиче, который был так добр ко мне.
Марусю Бразоль и меня посадили на телегу и повезли по больницам в поисках свободных мест. Но всюду был полный комп¬лект больных. Наконец нас привезли в заразный барак. Главный врач больницы отказывался нас принять, несмотря на наличие свободных мест, мотивируя неизбежностью нам заразиться. Тогда я ему сказала: «Если есть у вас сердце, вы должны нас принять!» На это он ответил согласием, но сказал, что он положит нас на голые доски, чтоб избежать возможности заразиться от мягких матрасов и одеял. При этом он даже не дал нам больничного белья, и мы остались в нашем, очень грязном белье. В палате, в которой нас поместили, моей соседкой оказалась девочка лет двенадцати, больная дифтеритом. Когда девочка полоскала горло, брызги воды попадали на меня. Но дифтеритом я не заразилась. К девочке каждый день приходила ее мать. Однажды я услышала, как девочка почему-то грустно сказала матери: «До свидания, мама!» Мать горько заплакала. Я спросила, почему она так плачет, и вдруг поняла, что девочка умерла с этими словами...
На другой же день пребывания в больнице я почувствовала себя очень плохо, и врач определил у меня возвратный тиф, а у Маруси Бразоль катаральное воспаление легких. Перед моей болезнью врач просил высшее начальство позволить нам с Марусей быть сестрами милосердия в его заразных бараках. Он предварительно спросил о нашем согласии, и мы с восторгом согласились. Но начальство, к нашему сожалению, отказало ему в этой просьбе. Когда я заболела, он перевел Марусю и меня в военный госпиталь, в котором оказались места для заключенных в специальной палате. Опять мы с Марусей попали в мужское окружение. Кровати стояли так близко друг от друга, что между ними почти не было прохода. Фельдшер, наверно, пожалел меня и принес мне чистый капот своей жены. Помню, с каким блаженством одела я этот капот и сменила грязное белье. Болезнь моя протекала очень бурно. Температура поднималась до 41,2°. Кризисы были мучительны, и падение температуры сопровождалось бредом. Маруся Бразоль рассказывала мне потом, что она была в отчаянии, не зная, как остановить мой бред, так как его приходили слушать военные власти госпиталя. Странно, что в нормальном состоянии я не верила в смерть отца и брата, а в бреду возмущалась, и у меня вырывались горькие слова, осуждающие их убийц. Я говорила, что они сами не понимали, кого убили, — честного и благородного человека — моего отца и талантливого и проникновенного поэта — моего брата, который ушел от добровольцев, и что вообще они ничего не понимают хорошего, а делают только зло...
Поразительным человеком оказался наш врач. Он приходил к тяжело больным не только по несколько раз в день, но и по ночам. За мной он трогательно следил и приносил мне разную еду, уговаривая поесть. По моим капризным желаниям он приносил мне сметану, груши, но я абсолютно ничего не могла проглотить. Когда он приходил ко мне по ночам, я понимала, что я очень серьезно больна. Во время падения температуры он просил больных нашей палаты следить, чтобы сестра впрыскивала мне камфару каждые четверть часа. Сестра была очень недовольна этим распоряжением, но больные настойчиво требовали его исполнения. Однажды сестра, только что вытащившая шприц из руки умершей женщины, воткнула его в меня, несмотря на мой протест. Когда я была в сознании, то просила Марусю Бразоль, чтобы она, когда я умру, завернула бы мне голову полотенцем, так как умерших бросали без гроба в яму и засыпали. Во время одного тяжелого приступа я видела во сне Божию Матерь, которая пришла ко мне и исцелила меня от болезни. На утро градусник показал 40°, и я заплакала о том, что я не исцелилась. Увидав меня заплаканной, врач просил меня успокоиться, я же сказала ему: «Не мешайте мне плакать, мне от слез делается легче». Действительно, после этих слез я почувствовала облегчение. Фамилия этого врача была Забошнин Илларион Петрович. В начале жизни он был монахом, а потом сделался врачом. Мне очень хотелось впоследствии с ним встретить¬ся, чтобы поблагодарить его за заботу и лечение, но мне это не удалось. Я потеряла его из виду. После последнего приступа нас с Марусей Бразоль перевезли в другой госпиталь, где нам сменили белье, заменив его мужской рубашкой и кальсонами, но полными насекомых. Главным врачом этого госпиталя был доктор Нико¬лаев, женатый на княжне Церетелли, а рядовым врачом был доктор Смирнов, который спросил меня, не Квашнина ли я Самарина. В списках больных я значилась под фамилией Самарина. Когда я ему ответила утвердительно, он мне сказал, что был врачом в Тверской губернии у Кваш-ниных-Самариных и что хозяева-старики подавали ему только два пальца, здороваясь с ним. Я сказала, что принадлежу к другой ветви рода — к Псковской. Меня положили в палату около окна на деревянном топчане с соломенным тюфяком. Здесь у меня был третий приступ возвратного тифа, более слабый. Во сне я увидела брата Дошу, который мне сказал: «Бедная моя Марусенька, ты умрешь в день и час бабуш¬киной смерти». В этот день, 26 марта, в час ночи, кончился мой последний приступ, и я осталась жива. Вспоминая мой сон и слова брата, я подумала, что, оставаясь жить, я умерла для жизни духовной — будущей.
Осложнением тифа у меня оказался паралич обеих ног. Я совершенно не могла ими двигать и принуждена была неподвижно лежать. Кроме этого, врач Смирнов находил у меня порок сердца и давал мне камфару в жидком виде, очень неприятную на вкус. Согласно нашей просьбе, нам с Марусей разрешили позвать священника со Святыми Дарами, который нас причастил. Самое яркое впечатление от этого госпиталя была борьба со вшами. Каждый день на байковом одеяле я их убивала по сто штук, нарочно считала. Нас сторожил военный караул. Однажды какая-то старушка спросила караульного, у кого из арестованных здесь нет родных. Окно около моей кровати было открыто, и я слышала этот разговор. Караульный указал ей на меня. С тех пор она почти каждый день приносила мне очень вкусную и разнообразную еду. Эта старушка была еврейка. На Пасху жена главного врача (Церетелли) принесла нам чудные куличи и творожную пасху. Маруся Бразоль была украинкой, и у нас с ней бывали споры о том, чья пасхальная еда вкуснее — украинская или наша, русская. В мае месяце дошел до нас слух об амнистии политическим заключенным. Я стала размышлять и думать, как я смогу добраться до дома с моими парализованными ногами. Но тут произошёл странный случай, который излечил мой паралич. В моем соломен¬ном матраце я часто слышала возню и писк мышей. И вот однажды выскочившая из матраца мышь пробежала по мне от ног до головы. Я страшно закричала от испуга и вскочила на ноги. Больные решили, что я из-за каких-то целей симулировала паралич ног и стали надо мной насмехаться. Но врач убедил их, рассказав, что от испуга со мной произошел нервный шок, который вернул мне способность двигаться. Помню, как я понемногу стала переходить от кровати к кровати, держась за стену, чтобы дойти до двери госпиталя подышать свежим воздухом. Какой-то больной солдатик спросил меня: «Братишка, какого ты будешь полка?» Чтобы не разочаровывать его, я ответила: «Я из отряда особого назначения». Он удовлетворился этим ответом и очень со мной дружил.
Мы с Марусей ждали амнистии с лихорадочным нетерпением. К сожалению, мы узнали, что нас не могут амнистиировать потому, что дела о нашем аресте не имеется и мы, может быть, являемся уголовными преступницами. С завистью смотрели мы на покидавших госпиталь амнистированных политических, но ничего не могли придумать, как доказать нашу непричастность к уголовному элементу. Но, может быть, хлопоты моей матери через военный трибунал, о которых я позже узнала, а, может, уверения лечащего врача, который питал большое уважение к моей фамилии, заставили образовать комиссию для разбора нашего дела и удос¬товерения наших личностей. В составе этой комиссии случайно оказался один из лакеев (бывших) Маруси Бразоль, который удостоверил, что ни она, ни я не являемся уголовным элементом.
Настал, наконец, день нашего освобождения. Нам дали удостоверения, по которым мы могли даром ехать по железной дороге домой. От Феодосии нам пришлось нанять лошадь с телегой, чтобы добраться до Судака. В Феодосии мы встретили брата расстрелянного с нами инженера Н.А. Скопника, тоже инженера Петра Александровича Скопника, который нам рассказал о судьбе наших родных. До этого у нас теплилась надежда встретить наших, тоже освобожденных по амнистии. Мы с Марусей Бразоль пошли в собор, где горячо молились за панихидой о наших дорогих убиенных. Это был день 12 июня, день рождения и именин моего деда Петра Петровича Квашнина-Самарина.
На оплату нашего транспорта до Судака Маруся Бразоль продала на базаре какие-то вещи своего мужа, которые в надежде встречи с ним все время носила с собой.
Второй раз подъезжала я к Судаку, но как этот мой приезд был не похож на первый, когда мы вместе с братом Петей были радос¬тно возбуждены предстоящей встречей с нашими родными! Теперь же какой-то холод и страх наполняли мою душу. Я боялась встречи с моей матерью. И когда я подъезжала к нашему дому и увиде¬ла ее, поникшую от перенесенного ужасного горя, я не могла сдержаться, и целый поток отчаянных слов и слез вырвался из моего сердца. Мама старалась меня успокоить, но ей это плохо удава¬лось. Весть о нашем возвращении моментально облетела Судак, и все наши друзья спешили меня увидеть. Первой прибежала Варвара Леонидовна Спендиарова, которая рассказала, что была по делам в райкоме и слышала, как одна из жителей Судака, некто Римская-Корсакова, жаловалась на свое трудное положение и про¬сила помощи, и что на ее жалобы секретарь райкома ей сказал: «Что Вы плачете о себе? Вот я сейчас проходил мимо дачи, где вернулась после ареста дочь и узнала о смерти отца и брата. Я слышал настоящее горе!» Эти слова и побудили Варвару Леони¬довну прибежать к нам, чтобы поскорей увидеть меня и как-нибудь постараться успокоить и выразить свое сочувствие.
Мама рассказала мне, что расстрел наших происходил на горе Алчак, и что убитые падали в расселину горы по направлению к морю, и что в последнее время жители Судака заметили, что это ущелье по ночам светилось особенным светом. Это побудило жителей оказать последний долг убиенным и похоронить их. Они счи¬тали их невинными мучениками. Выбрали комиссию по организации похорон, заказали гробы, а мама дала двадцать простынь (собрав все наши простыни), чтобы завернуть тела. Узнав об этих приготовлениях, власти арестовали комиссию и взялись сами по ночам перетаскивать убитых в общую могилу, наняв для этого рабочих. В их числе был молодой Нестроев (родственник Капни¬стов). Мама дала ему носилки для переноса убитых. Очень стран¬но, что на этих носилках остались следы крови, хотя со времени расстрела прошло пять месяцев. Это явление было непонятно и докторам. В момент, когда удалился караул, к маме прибежал лакей Бразоль, который был тоже в числе переносчиков, и сообщил, что если она сейчас же поспешит, то может увидеть своих. Мама побежала и увидела папу без верхней части головы, а Дошу совсем седым с небольшой раной у уха. От горя мама хотела броситься в могилу, но ее удержали силой и увели домой. Трупы засыпали известкой и закопали. Место это было в саду Жевержеевой на берегу моря. Я сейчас же захотела вместе с мамой пойти к этой могиле и невольно подумала, что иду на могилу отца и брата и не могу принести им даже цветочка. В это время у нас в саду не было совсем цветов. Спустившись с мамой на дорогу, я увидела лежащие на ней две чудные срезанные розы, красную и белую. Я их подняла и понесла на могилу. Могила представляла собой большой квадрат, на котором густо росли красные маки, причем вок¬руг нигде не было видно никаких цветов. Мама мне рассказала, что сразу после расстрела пришел к ней солдат и передал Дошин образок, который Доша просил его передать маме. По словам сол¬дата, Доша перед расстрелом дал ему образок и сказал: «Передайте этот образок моей матери, а я там за Вас помолюсь».
Мама рассказала, что нашу дачу и соседнюю Гиль-Тэпэ взяли под санатории, причем начальство выделило маме в нижнем этаже комнату для жилья и поручило ей исполнять обязанности дворника. С мамой оставалась наша Евочка, которая вместе с ней все переживала и очень грустила обо мне. Несмотря на страх перед Чека, она пошла туда просить обо мне, при этом говорила там, что не может понять, за что могли меня арестовать. Ей ответили, что я в письмах очень ругала большевиков. Это была ложь, потому что я в письмах ничего подобного никогда не писала. Но Евочка, не зная этого, ничего не могла им возразить.
На другой день моего приезда меня позвал военком санатория и сказал, чтобы мы с мамой искали себе другое помещение, так как в санатории могут жить только служащие. Я возразила, что моя мать служит у них дворником. Он ответил, что ее возраст их не устраивает. Маме тогда было 69 лет. На это я ответила: «Возьмите меня к себе на службу». — «У нас нет для Вас подходящей работы». Я возразила, что каждый труд считаю благородным. Он предложил мне работать судомойкой, на что я согласилась, так как не представляла себе, куда мы с мамой сможем переехать, не имея никаких средств. На другой же день я начала работать. Мне надо было таскать воду в кухню и из другого помещения носить в санаторий кипяток. Помимо этого, надо было обносить больных боль¬шими деревянными подносами с едой. Подносы эти были очень тяжелыми. По окончании обеда должна была мыть посуду. Я чувствовала на себе любопытные взгляды больных, которым, по всей вероятности, стало известно, что я дочь бывшего собственника дачи.
Все пережитое и тяжелый труд в конце концов отразились на моем здоровье. Как-то раз, неся в обеих руках тяжелые ведра с кипятком, я упала во дворе в обморок. Чудо, что кипяток выплеснулся в сторону и меня не обжег. Прибежали врачи и отнесли меня в бессознательном состоянии к маме, оказав мне врачебную помощь. Когда я поправилась, старший врач предложил мне место сестры-хозяйки. Я должна была выдавать продукты на кухню и следить за правильным кормлением больных. Мне приходилось делить хлеб и сахар на определенное количество порций. И тут меня поразил интересный результат: когда я точно развесила са¬хар, то мне его не хватило на одну порцию, и я поняла, что в торговле продавцы от маленького недовеса получают большую прибыль. У меня установились очень хорошие отношения с врачебным персоналом и даже с военкомом. Когда я упала в обморок, один из врачей узнал меня, так как раньше он был врачом в лаза¬рете концлагеря в Феодосии и меня там видел. Он мне сказал: «Как я рад, что вижу Вас, я думал, что оттуда не возвращаются». С питанием было плохо. Я ничем не пользовалась от стола больных, ра¬цион которых был тоже очень ограничен. Вокруг был страшный голод. Татары стали есть собак, кошек и даже трупы людей. Мы питались лебедой и диким луком нашего сада. Иногда мне удавалось «своровать» у себя в саду абрикосы и виноград. Воровство из нашего сада я не считала преступлением.
Как-то раз ко мне подошла маленькая девочка — дочка санитарки — и сказала с восторгом: «Сестрица, какую вкусную чело¬вечину я ела!» Я не стала ее расспрашивать, боясь услышать что- нибудь еще более страшное... Это событие привело меня в ужас. Однажды ко мне прибежала наша татарка Айша и спросила, не хочу ли я посмотреть на женщину, которую расстреливали за людоедство, но она спаслась тем, что упала, притворившись мертвой: она была ранена только в руку. Вид этой татарки производил ужасное впечатление: это был скелет с зверским выражением, с горящими злобой глазами...
В помещении нашего татарина (бывшего дворника нашей дачи) я увидела его маленького сынишку, которого помнила очаровательным пухлым татарчонком. Теперь его головка беспомощно качалась на тоненькой шейке. Он уже не мог двигаться от истощения... Вообще люди, истощенные голодом, часто умирают на улице. Наш знакомый — Василий Ипполитович Капнист — присел от слабости на улице и тут же умер. Мама держалась храбро, хотя была очень худа. Евочка тоже крепилась. Однажды, идя с мамой по каким-то делам, я почувствовала страшную слабость и хотела опуститься на дорогу, чтоб немного передохнуть, но мама, страшно испугавшись, умоляла меня собрать все свои силы и двигаться к дому, только не садиться. Маме удалось дотащить меня до дому, где она накормила меня лебедой. Спас жителей Судака от голодной смерти один рыбак. Он убил дельфина и стал продавать его мясо и жир. Приблизительно в это же время пришла американская помощь «АРА», которая стала выменивать муку на золото. У нас оказалась бабушкина золотая цепочка, которую я выменяла на небольшое количество муки.
В нашем доме до прихода большевиков мы приютили одного очень милого старичка — Ивана Владимировича Иванского, ко¬торый, боясь ареста, дал нам на хранение свои большие золотые часы и другие золотые вещи. Он просил, в случае его смерти, взять эти вещи себе. Мы с Евочкой зарыли их ночью в саду; казалось, никто не мог это видеть. Но после расстрела Иванского (он прежде был судебным следователем) мы решили выкопать эти вещи и променять их на продукты питания. Но, к нашему огорчению, в месте, где мы их зарыли, ничего не оказалось. Взять их мог, как мы подозревали, только наш татарин.
Смешной случай был с моим нарядным летним пальто. В нашей даче помещались служащие санатория. Пальто мое висело в передней. Когда мне понадобилось его одеть, я не нашла его на вешалке. Я громко спросила: «Где же может быть мое пальто?» — «Ваше? — насмешливо спросила меня одна из служащих санатория. — Вы разве не знаете, что теперь все общее? Оно у меня под подушкой». Тогда я ей сказала: «Дайте мне, пожалуйста, это общее пальто». И, получив пальто, я спрятала его у себя в комнате...
Моя приятельница Марианна Летуновская уговорила меня сменить тяжелую службу в санатории на сидячую работу по счетоводству в местном сельпо, где она тоже работала счетоводом. Из- за хорошего ко мне отношения из санатория меня отпустили, и я перешла на новую работу. Помимо конторской работы, счетоводам вменялось в обязанность, при получении большого количества товаров, помогать в их продаже. Помню, как-то раз привезли несколько бочек селедки, и мне пришлось помогать в их продаже. Я вспомнила мою бабушку-аристократку, как бы она Удивилась, увидав меня за такой грязной работой! Селедки приходилось доставать из бочки руками, и не было бумаги, чтоб их завернуть. Зато моя служба в кооперативе очень облегчила вопрос с нашим питанием. И все-таки мы все время чувствовали голод, главным образом, из-за отсутствия хлеба.
Помещение, отведенное администрацией санатория нам с мамой и Евочкой, была одна комната в нижнем этаже со стеклянной дверью. Однажды не успела я уйти утром на службу, как к нам в дверь постучался рослый татарин с растерянным видом и бегающими глазами, прося спрятать его от погони. Я тщетно пыталась ему объяснить, чтобы он скорее спрятался бы в нашем сарае, так как наша комната имеет только один выход и его сейчас же найдут. Но он меня не понимал. В это время подоспела погоня, двое конвойных его схватили, повалили на землю, стали топтать ногами и ругать его, а потом его убили у наших дверей. Нам же приказали не выходить из комнаты, считая нас его сообщниками. Я показала им свое служебное удостоверение, и они отпустили меня. Жутко было мне проходить мимо убитого татарина, я просила конвойных унести тело, а не хоронить его в нашем саду. Но когда я вернулась со службы, увидела свежезасыпанную могилу около наших окон. Ночью я не могла заснуть. К счастью, на следующую ночь татары его унесли.
Наступила весна 22-го года, и за нами неожиданно приехал посланный Зиной из Ленинграда матрос. Он был родственником нашей горничной Маши. Неожиданное появление матроса нас страшно испугало. Войдя, он громко спросил: «Здесь живут Квашнины-Самарины?» Мы подумали, что нас опять хотят арестовать, но он достал два больших мешка черных сухарей и сказал, что его послали за нами, чтоб привезти нас в Петроград. Его приезд вызвал большое оживление наших друзей, с которыми мы поделились привезенными сухарями. Настенька Капнист затащила его к себе и угощала вином, а он ее хлебом. У моряка был литер, по которому он имел право провезти нас в качестве своей семьи. Очень боль¬шое участие в нашем отъезде принял врачебный состав санатория вместе с военкомом. Они все трогательно провожали нас на пароход, до которого надо было добираться фелюгой. Тяжело было оставлять могилу наших дорогих. Маруся Бразоль врыла в могилу большой железный крест, чтобы мы всегда могли найти это место. Но судьба нам этого не дала: мы не смогли больше приехать в Крым.

Опубликовано: Филимонов С.Б. Тайны крымских застенков. – Симферополь: Бизнес-Информ, 2003.с.237-262
Tags: Красный террор, Крымcкий геноцид, судьбы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment