d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

М.Н.Квашнина-Самарина. В Красном Крыму ч.1

Этот ужас был 25 декабря 1920 года: в этот день убили моего отца, 79-летнего старика, и брата Дошу, которому через 13 дней (т.к. он родился 25 декабря старого стиля) исполнилось бы 43 года.
Осенью 1920 года к местечку Судак стали подходить колонны большевистских войск. Они производили впечатление серой лавины. На несколько дней они задерживались в Судаке для отдыха, а потом шли дальше. Когда с нашего балкона я увидела эти войска, мне стало как-то особенно жутко, а брат Доша сказал мне: «Это Петр Великий, большевики таким же гением и волею переде¬лают нашу страну! И она станет жить по-другому».
Эти проходящие военные части несколько раз останавливались в нашем доме и в благодарность за гостеприимство просили нас выходить на балкон, а сами выстраивались внизу вместе с оркестром и играли в нашу честь марши и туши.
Но предчувствие чего-то страшного меня не оставляло. В нача¬ле декабря 1920 года к нам неожиданно прибежала Варвара Леонидовна Спендиарова, которая очень взволнованно рассказала, что в Судак пришел особый карательный отряд, имеющий полномочия арестовывать и расстреливать жителей. Через несколько дней пришли они в наш дом с ордером на арест моего брата и увели его. Арестованных они помещали в винном подвале дачи Капнист-Паскевич, которая находилась через дорогу внизу под нашей дачей. Через несколько дней они опять пришли к нам и попросили моего отца прийти на дачу Жевержеевой, где они устроили себе помещение для штаба. Когда мой отец пришел туда, они попросили его написать свою автобиографию. Он написал про себя, что честно трудился и работал всю свою жизнь, а когда вы¬шел в отставку, то его выбрали предводителем дворянства Пороховского уезда Псковской губернии. Когда он вернулся домой и рассказал про эту анкету, я не могла удержаться, чтоб не вскрик¬нуть вскрик¬нуть: «Зачем ты написал, что ты был предводителем, ты не понимаешь, что они считают эту деятельность преступлением!» — «Какая ты глупенькая, Маруня, не понимаешь, что дворяне меня со¬чли достойным уважения и избрали единогласно — это очень почетно, и большевики, конечно, это учтут и оставят меня дожи¬вать мой век спокойно, тем более, что мне уже под 80 лет».
Но через день они пришли и увели его в подвал, а меня попро¬сили прийти на дачу Жевержеевой и тоже заполнить какую-то анкету. Не успели они ее как следует прочесть, как дали распоряжение солдату отвести меня тоже в подвал. По дороге мой провожа¬тый, хитро улыбаясь, мне сказал: «Ты знаешь, всех вас расстреляют, но если ты мне отдашься, то я вас спасу». — «Что ты мне гово¬ришь такую ерунду, мой отец и брат — честные и благородные люди, и их не могут убить!» А сейчас я виню себя, что, может быть, я могла бы их спасти; это меня очень мучает. Мне все говорят, что если бы я согласилась на мерзкое предложение солдата, то это не повлияло бы на их судьбу. — А вдруг бы повлияло, а я их не спасла — эти мысли меня мучают, и я очень страдаю.
Когда я пришла в подвал и увидела папу и Дошу, я так была рада, что даже сырой и низкий подвал мне понравился. Там я увидела много своих знакомых: графа Ростислава Капниста, Федю Стэвена, писателя Данилевского иИгоря Лэсли (родственников князя Голицина из Нового Света), Бориса Летуновского, его мать Зинаиду Степановну, Павла Александровича Скопника и мно¬го других.
Из женщин были только Зинаида Степановна и еще какие-то две молодые, которых я не знала.
Меня все так сердечно встретили, что стало как-то тепло и уютно, несмотря на то, что спать надо было на земляном полу, а сидеть на узких бревнах, которые употреблялись для подставок под бочки с вином. Для естественных надобностей имелось одно ведро, которое позволяли выносить в сопровождении часовых два раза: утром и вечером. Для многочисленного состава арестован¬ных ведро было очень маленьким сосудом, и потому часто раздавались умоляющие голоса дежурных: «Товарищи, воздержитесь!» Среди арестованных мужчин нас было только четыре женщины, а для меня не казалась странной совместная жизнь, как будто бы совсем исчезла стыдливость и все рамки условности. Все мои понятия о приличиях как будто совсем исчезли перед чем-то важным, не похожим на нашу прежнюю жизнь с ее законами, устоями и понятиями. Кипяток для чая и еду нам приносили родные, которые передавали ее часовым, и мы в щель тяжелых ворот подвала видели их грустные встревоженные лица. Папа, Доша и я не верили в возможность трагического конца, и потому настроение было спокойным, мы только с Дошей волновались из-за сырости и хо¬лода подвала за состояние слабого здоровья отца и просили через ворота маму принести нам большой теплый оренбургский платок, которым мы папу тщательно укутали. Условия подвальной жизни были тяжелыми. Нельзя было даже лицо освежить холодной водой, которой не было. Снять пальто из-за температуры подвала мы тоже не имели возможности. По вечерам мы зажигали маленькую керосиновую лампу, и все собирались около ее тусклого света. Помню, как однажды вечером Доша читал свои стихи, а писатель Данилевский — свои рассказы. Если бы я была художница, я нарисовала такую бы картину: Дошины прекрасные, умные глаза и влюбленно на него смотрящих папу и мальчика Игоря Лэсли, глаза которых так и горели от музыки вдохновенных стихов. Это был как раз последний вечер нашего совместного пребывания в подвале.
На другой день вызвали рано утром человек двадцать мужчин, в том числе папу и Дошу, а из женщин меня и двух молодых особ, по виду довольно симпатичных. Всех нас повели под конвоем на Жевержеевскую дачу, не похожую теперь на прежний уютный дом, где мы с Дошей часто так приятно проводили время. Хозяйку этого дома уже зверски убили. В подвале ходили слухи, что начальник отдела женщина-еврейка симпатичная и что к ней можно обращаться с просьбами. Я подошла к этой еврейке и обратилась к ней со следующими словами: «Отпустите моего отца, мы с братом люди молодые и можем выдержать всевозможные лишения, а он очень слабого здоровья, стал очень кашлять; в жизни он никому не сделал зла, за что вы его мучите?» — «Разве в генерале может быть что-либо доброе?» — ответила мне еврейка. Я не знаю, что со мной случилось, я вся затряслась и закричала: «Велите отвести меня обратно в подвал!» И она, желая показать свою власть надо мной, властно сказала конвойному: «Веди ее обратно в подвал!» Если бы я знала, что их в эту ночь убьют, я б не ушла от них и вместе с ними разделила б их судьбу. Всех, кого вызвали в этот день из подвала, расстреляли. Когда я шла обратно в подвал, конвойный делал мне грязные предложения, а я была так подавлена тем, что ушла от своих, что даже ничего ему не ответила, и он перестал со мной разговаривать. Когда я пришла в подвал, все меня обступили с вопросами, а я, как говорили все на даче Жевержеевой, отвечала, что всех их повезут в Феодосию. Но, несмотря на эти успокоительные слухи, мною вдруг овладело какое-то странное беспокойство и волнение. Мне стало в подвале не хватать воздуха, мне хотелось сломать этот погреб и кричать на весь мир, кричать так исступленно, чтобы все услыхали и поняли, какой творится ужас. Но я до боли зажимала себе рот, задыхалась и не могла кричать. Такое мое состояние продолжалось до четырех утра. И вдруг я почувствовала, что во мне что-то стихло, и я стала тихо лежать. Потом я узнала, что их убили в четыре часа утра; я поняла, что это мое состояние было следствием сочувствия моей души с ними. Они мучились, а потом успокоились, и я успокоилась вместе с ними. Часовые нам рассказали, что их увезли на суд в Феодосию. Я поверила этой сказке, но временами мною опять овладевало тревожное состояние, но мой врожденный оптимизм успокаивал мои ужасные предчувствия, и я верила, что они не могут быть убиты и что они живы.
Началась размеренная скучная жизнь в подвале. Утром нас водили на работу, заставляли руками убирать гадости, которые делали некультурные солдаты. Хорошо, что там на дачах (мы убирали две дачи: Жевержеевскую и Кусковскую) была вода и можно было вымыть руки. Однажды, убирая Жевержеевскую дачу, я увидела там наш оренбургский платок и папино генеральское паль¬то. Я с ужасом смотрела на эти вещи, но все же не верила в смерть отца и брата, тем более, что солдаты сказали мне, что их повезли в казенной одежде. И вдруг там же на столе я увидела раскрытое Евангелие и прочла слова: «Кто возьмет крест свой и ко мне идет, мне да последует!» — «Кто хочет ко мне идти, да возьмет крест свой и ко мне идет!» Но все-таки в душе оставалась надежда и уверенность в том, что они живы.
Как-то раз ночью меня вызвали из подвала два часовых. Когда я их спросила, для чего они меня вызвали, они ответили: «Ты должна нас обоих удовлетворить». Мне эти слова показались так дики, что я сначала не поняла их смысла и спросила: «Как я вас должна удовлетворить?» Они ответили: «Небось с добровольцами гуляла, а с нами не хочешь!» — «Мерзавцы, — сказала я, — лучше меня убейте!» Они меня поставили к стенке и навели ружья на меня. Я живо помню эти минуты. Вокруг тихая лунная ночь, а на горе в нашей даче мне представилась мама, которая спокойно спит в своей кровати и, к счастью, не знает, что меня убьют. И я сказала: «Ну, стреляйте скорее!» Они бросили свои ружья и втолкнули меня обратно в подвал. Там со мной началась нервная дрожь, и Ростислав Ростиславович Капнист и Федя Стэвен стали меня успокаи¬вать и целовать. Ростислав Ростиславович мне сказал: «Дорогая, не бойтесь, если женщина не хочет, то мужчина не может с нею ничего плохого сделать!» Вскоре после этого случая меня опять вызвали из подвала и послали убирать дачу Кусковых, где тоже помещался отряд солдат. Там солдат, когда я вошла в комнату, запер за мной дверь, заставил ее оттоманкой и приказал мне: «Ложись на кровать!» Я спокойно ему ответила: «Не лягу!» Тогда он стал меня бить плеткой, приговаривая: «Заставлю тебя лечь!» Я не помню, долго ли он меня бил, но я от нервного состояния не чувствовала боли и была совершенно спокойна, помня слова Ростислава Ростиславовича. Через некоторое время раздался стук в дверь и послышался голос: «Здесь ли уборщица? Она мне нужна».
Солдату пришлось отодвинуть оттоманку и открыть дверь. «Хо¬рошо, что я вас спас, — сказал мой спаситель, — я так и знал, что он>задумал гадкое». Я очень поблагодарила его за помощь и про¬должала убирать дачу. С этих пор Зинаида Степановна Летуновс- кая решила не отпускать меня одну, и, когда меня вызывали на работу, она всегда меня сопровождала, несмотря на протесты конвойных, которые ей говорили, что она уже старый человек и может не ходить на работу.
Моя жизнь в подвале продолжалась еще несколько недель. За это время в подвал пришла арестованная Маруся Бразоль. Я ей очень обрадовалась. Она тоже не верила в расстрел своего мужа и взяла с собой его теплое пальто и некоторые его вещи, чтобы при случае ему передать. С тех пор она сделалась моей спутницей по всем нашим дальнейшим мытарствам.
Через некоторое время нам объявили, что повезут нас в Феодосию. Я упросила конвойного зайти домой перед отъездом, чтобы проститься с мамой. Он согласился и сопровождал меня, но свидание с мамой длилось только одну минуту. Я даже не поспела спросить у нее для меня чистое белье. Когда мы ехали на телеге в Феодосию, у меня зачесалось под мышкой, и я вытащила оттуда противную вошь. Это первое знакомство меня очень огорчило. По приезде в Феодосию, нас с Марусей Бразоль поместили в довольно большую светлую комнату, где находилось очень много женщин, которые сидели по стенам и занимались ловлей на себе насекомых. Мы с Марусей по их примеру занялись тоже этим делом.
На другой день Марусю, меня и одну из арестованных (сестру милосердия) повели в концлагерь. Мне было очень странно идти по городу в сопровождении конвойных. Мы шли долго и, наконец, подошли к большому каменному зданию, в прошлом, наверное, казарме какого-нибудь полка. Нас ввели в громадное поме¬щение, в котором находилось человек пятьсот мужчин. Вскоре появился так называемый комбат в великолепном бархатном синем френче, сшитом, наверное, из рясы убитого им священника. Револьвер висел у него на большой золотой цепочке. Он вызвал меня и грозно спросил: «За что вас презирают?» — Я ответила, что сама не знаю, за что. «А я знаю, — возразил он: — Вы дворянка». Я хотела ему напомнить про Ленина, но благоразумно воздержалась. Он указал мне и Марусе место на полу под остовами железных кроватей. Пол был каменный. Соседом моим оказался удивительно симпатичный юноша с чудными большими глазами. Юра Судакевич. Комбат велел нам выучить наизусть «Интернационал», и началась наша суровая строевая жизнь. Побудка про¬изводилась по сигналу, все выстраивались по команде: «Слева по порядку номеров рассчитайся». Считались. После чего по команде должны были петь «Интернационал». «Отчего не слышно женских голосов?» — раздавался грозный окрик комбата. Наш спаситель Судакевич начинал громко петь за нас фальцетом, и комбат, довольный, на нас поглядывал, удостоверившись, что поют женщины: мы раскрывали рот во всю его величину. Днем была прогулка во дворе казармы. Во время одной из прогулок однажды произошел очень неприятный случай. Сестра милосердия, кото¬рая вместе с нами была препровождена в наш концлагерь, вдруг выскочила из строя и, подбежав к комбату, пыталась воткнуть в него шприц с ядом. Это ей, понятно, не удалось, и комбат тут же выстрелом из револьвера ее убил. Труп же ее он велел выбросить в уборную. После этого я не была в состоянии пользоваться уборной и должна была в присутствии караула исполнять свои естественные надобности.
Мы остались с Марусей Бразоль только две женщины на пять¬сот человек мужчин. Часто ночью раздавалась команда: «Рота, встать!» — и комбат вызывал по фамилиям приговоренных к расстрелу, которых тотчас же выводили. Не могу забыть лиц обреченных. Каждый из нас готовился к этой участи и боялся услышать свою фамилию. Маруся Бразоль заболела воспалением легких. Американский Красный Крест, который ежедневно обходил арестованных по утрам, направил ее в лазарет. Я осталась одна. Еду нам приносили в громадном баке — обыкновенно похлебку с крупой. Я не могла есть из общего котла, как все арестованные, и потому старалась зачерпнуть эту похлебку своей эмалированной небольшой чашечкой первой. Это была моя единственная еда за весь день. Когда я не успевала первой зачерпнуть еду из котла, то оставалась на весь день только с маленьким кусочком хлеба.
Контингент арестованных был очень разнообразным. Были сре¬ди них интеллигентные люди, бывшие офицеры и много крестьян и казаков. Помню, я спросила одного дряхлого старичка: «За что тебя арестовали, дедушка?» — «За какую-то контру да еще за ле- ворюцию», — отвечал он. Про себя я думала, что меня они мучают справедливо: я так их ненавидела за их зло! Когда я осталась одна без Маруси Бразоль, староста нашего батальона предложил мне на ночь лечь с ним вместе на стол, мотивируя тем, что каменный пол — очень тяжелое и жесткое ложе. Я по наивности своей согласилась, потому что не могла предположить в арестованном никаких побуждений. Перед сном он угостил меня пирожными. Не знаю, откуда он мог их достать, но я их с удовольствием поела. Ночью вдруг почувствовала его руку, которая меня ощупывала. Я моментально вскочила, назвала его негодяем и бросилась под защиту моего прежнего соседа, очень хорошего и чистого мальчика. Он стал меня утешать, говорил, что не даст меня в обиду, и посоветовал обратиться к Американскому Красному Кресту с просьбой взять меня в лазарет. При медицинском обходе я сказа¬ла доктору, что плохо себя чувствую. Он велел мне смерить температуру, и я с ужасом увидела на градуснике нормальную — 36,6°. Доктор же, взяв мой градусник, громко сказал;
«Температура 39,6° — в лазарет!» Меня тут же отвели в лазарет, где положили на койку рядом с Марусей Бразоль. Там в сравнительно большой комнате лежало человек 18 мужчин. Сосед мой с правой стороны оказался сыном московского фабриканта (к со¬жалению, я забыла фамилию этого нечестного человека), он мне посоветовал дать взятку комбату и этим освободиться из концлагеря. Я сказала, что у меня нет русских денег, а есть только турецкие лиры, которые в обшлаг моей кофты мне сунула мама. «Это еще лучше, — сказал он, — меня навещает моя родственница, и она легко обменяет эти лиры на советские деньги, а денег на них дадут так много, что Вам хватит на освобождение свое и Вашего друга». И я отдала ему эти лиры, но советских денег в обмен так и не получила.
Странно, что в первый же день моего пребывания в лазарете у меня сильно поднялась температура. Я объяснила себе это явле¬ние нервным состоянием, так как каждую ночь я слышала выстрелы. Под нашим лазаретом было помещение, где расстреливали аре¬стованных. Моя температура ввела в заблуждение русского врача, который подумал, что я нагреваю градусник чаем. Между прочим, еда в лазарете была лучше: утром и вечером нам давали сладкое и чай. Сильное унижение испытала я, когда врач велел мне поставить два градусника под обе руки. Температура на градусниках, конечно, оказалась одинаковой, и тогда он написал в истории моей болезни: «Туберкулез легких». Он не понял, что от нервных переживаний температура может подниматься.
Во время нашего пребывания в лазарете произошел странный случай. Неожиданно пришел в лазарет комбат в сопровождении двух женщин. Он остановился у кроватей Маруси и моей и сказал, обращаясь к своим спутницам: «Вот видите, как все врут! Они живы, но находятся в лазарете».
что каменный пол — очень тяжелое и жесткое ложе. Я по наивности своей согласилась, потому что не могла предположить в арестованном никаких побуждений. Перед сном он угостил меня пирожными. Не знаю, откуда он мог их достать, но я их с удовольствием поела. Ночью вдруг почувствовала его руку, которая меня ощупывала. Я моментально вскочила, назвала его негодяем и бросилась под защиту моего прежнего соседа, очень хорошего и чистого мальчика. Он стал меня утешать, говорил, что не даст меня в обиду, и посоветовал обратиться к Американскому Красному Кресту с просьбой взять меня в лазарет. При медицинском обходе я сказала доктору, что плохо себя чувствую. Он велел мне смерить температуру, и я с ужасом увидела на градуснике нормальную — 36,6°. Доктор же, взяв мой градусник, громко сказал:
«Температура 39,6° — в лазарет!» Меня тут же отвели в лаза¬рет, где положили на койку рядом с Марусей Бразоль. Там в сравнительно большой комнате лежало человек 18 мужчин. Сосед мой с правой стороны оказался сыном московского фабриканта (к сожалению, я забыла фамилию этого нечестного человека), он мне посоветовал дать взятку комбату и этим освободиться из концлагеря. Я сказала, что у меня нет русских денег, а есть только турецкие лиры, которые в обшлаг моей кофты мне сунула мама. «Это еще лучше, — сказал он, — меня навещает моя родственница, и она легко обменяет эти лиры на советские деньги, а денег на них дадут так много, что Вам хватит на освобождение свое и Вашего друга». И я отдала ему эти лиры, но советских денег в обмен так и не получила.
Странно, что в первый же день моего пребывания в лазарете у меня сильно поднялась температура. Я объяснила себе это явление нервным состоянием, так как каждую ночь я слышала выстрелы. Под нашим лазаретом было помещение, где расстреливали арестованных. Моя температура ввела в заблуждение русского врача, который подумал, что я нагреваю градусник чаем. Между прочим, еда в лазарете была лучше: утром и вечером нам давали сладкое и чай. Сильное унижение испытала я, когда врач велел мне поставить два градусника под обе руки. Температура на градусниках, конечно, оказалась одинаковой, и тогда он написал в истории моей болезни: «Туберкулез легких». Он не понял, что от нервных переживаний температура может подниматься.
Во время нашего пребывания в лазарете произошел странный случай. Неожиданно пришел в лазарет комбат в сопровождении двух женщин. Он остановился у кроватей Маруси и моей и сказал, обращаясь к своим спутницам: «Вот видите, как все врут! Они живы, но находятся в лазарете». попросила хозяйку остричь мне во¬лосы, но этой мерой не удалось спастись от насекомых. Они еще больше разбредались по всему телу, и это было очень мучительно...
После пяти дней ходьбы я совсем обессилела и не могла передвигать ноги. Когда я сказала об этом конвойному, он ударил меня прикладом и крикнул: «Пойдешь и дальше!» Я ответила: «Убей меня, дальше я идти не могу!» Тогда он посадил меня на телегу, на мертвеца...

Tags: Красный террор, Крымcкий геноцид, судьбы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments