d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Categories:

Ксения БОРАТЫНСКАЯ. Начало конца (страницы воспоминаний) ч.2

http://d-v-sokolov.livejournal.com/170742.html - ч.1
Просил о нем не </span>беспокоиться; рассказывал, что они помещены в подвале и столько народу, что ему пришлось уступить свое место больной арестованной, а ему уже негде было лечь, и он просидел всю ночь на корточках (я узнала потом, что он отдал свою подушку и одеяло), а утром, когда место освобо­дилось, Николай Петрович Кружников, который был вмес­те с ним заключен (а потом выпущен), говорил, что он, наконец, лег и проспал часа 2 и лицо его во сне было ясное и безмятежное, как у ребенка. Это было в день его рас­стрела. Вообще многие потом говорили мне, что он всех бодрил, утешал, читал Евангелие и делился пищей насколь­ко мог.</span></p>

Дня 3 тому назад я получила известие, что ты и Лита благополучно добрались до Лаптева, что погони не было. Я это сказала ему. Вот в эту минуту лицо его растянулось, просветлело. Он глубоко, всей грудью вздохнул и сказал, что это ему огромный нравственный отдых. Еще он сказал, что его беспокоит, что Н. Н. Языкова заперли за решетку. Как ни огорчена я была этим известием, но что-то внутри дрог­нуло от надежды, что с ним-то кончится благополучно. Он спросил меня про маму, Соню, Ксеню. Потом обратился к Тамарочке, которая скромно стояла в отдалении, чтоб не слышать нашего разговора, и со своим обычным жестом, энергично вложив руку в руку, немного сгорбившись и подав­шись вперед, бодрым голосом сказал ей: — «Скажите всем от меня, что я терпелив, что мой оптимизм от всего этого нисколько не убавился» — и, помнится мне, прибавил: — «и что бы ни случилось, я всегда буду верить во все хорошее». Мы перекинулись еще несколькими словами, потом он ска­зал: — «Не надо злоупотреблять добротой китайца, ему может попасть за меня». Тогда мы с ним простились, благо­словили друг друга. Я несколько раз поцеловала его мягкую живую руку. Он пошел и серьезно, важно и добро поклонил­ся китайцу. Тот ему добродушно кивнул. Дождалась ли я, чтоб он обернулся в глубине двора, не помню. Только когда шла домой, было смешанное чувство ужаса от уверенности, что все кончено, и удовлетворение и счастье от свидания. На следующее утро я проснулась с определенным чувством облегчения за него и подумала: «М. б., уже все кончено, и ему хорошо». Дуняша понесла, как всегда, ему пищу и тотчас же пришла обратно, сказав, что его увезли. Я чув­ствовала, что она знает что-то, но не сразу хочет сказать. Наконец, она призналась, что в отделе справок против Набо-ковки ей сказали, что его увезли с вечера на автомобиле. Было ясно, но слово еще не было сказано. Я послала еще раз спросить. Там ответили, что расстреляли. Все предметы вокруг были особенно ясны, странно обыденны, а внутри что-то непонятное, ужас, который я не могла ни осязать, ни объять. Всем повторяла: — «Расстреляли» — понимала и не чувствовала. Не помню, как что было, только т. Ксеня тут была. Соня прибежала. Помню зеленый платок на ее голове и глаза, полные ужаса, которые мне говорили, что в самом деле это произошло. Надо было скорее хлопотать о выдаче тела. Наша прислуга и Дунечка Чеботарева (быв­шая семинарка), узнав от кого-то, что расстрел произошел у каргопольских казарм, побежали искать папину временную могилу. Валентина Алексеевна Захарьевская очень энергич­но действовала, и, можно сказать, только благодаря ей мы имели счастье добыть ордер на выдачу тела папы. Сначала она пошла к Милху и, когда она приступила к нему со своей просьбой, он удивленно обернулся к ней и сказал: — «Он не расстрелян». И только когда Вал. Ал-на сказала, что имеет это сведение из справочного отдела, он по ее просьбе дал ей пропуск к Латису. В. А. пошла к нему, и, когда изложила свою просьбу, папин убийца сказал: — «Да, о нем имеются хорошие сведения, тело можно выдать». И поставил усло­вие, чтоб хоронить без священника и чтоб за гробом шли только сестры. Вернувшись к нам с ордером в руках, В. А. тотчас же села с Соней на извозчика, и они отправились к каргопольским казармам. Когда они подъехали, наша при­слуга и Дунечка Чеботарева уже попали на след папиной могилы. Их привели к ней разорванные на мелкие кусочки записки и фотографии из того портфеля, который папа носил всегда при себе. Прежде всего они нашли визитную карточку Mr. Paula с надписью «pour Mr. Boratynski». Дуняша с благоговением собрала сколько возможно было рассеян­ных бумажек, а у самой могилы нашла раскинутый старень­кий портфель. Все это они взяли и передали мне. Соня же передала ордер сторожу и вместе с ним своими собственными руками стали разрывать ужасную яму. Сверху всех лежала грузная фигура Н. Н. Языкова с его седой курчавой голо­вой. Папа оказался последним,— значит первым. Как всегда трудный шаг взял на себя. Одна пуля пробила затылок и вышла над бровью. Другие две соединились в одно малень­кое отверстие под левой лопаткой и дали два отверстия в груди, в стороне сердца. Смерть, слава Богу, была момен­тальной. Правая рука его застыла, сложенная крестом, другая — как будто он что-то в ней держал и в момент выстрела инстинктивно поднял. Я потом узнала, что он держал карточку мамы (Нади), которую и не нашли. О том, с каким ужасом и благоговением Соня и В. Ал. осторожно завернули тело в одеяло и с собой на извозчике, обнявши его, привезли, говорить не могу. Я встретила их, когда они подъехали к калитке сада. С помощью кого-то мы все вместе понесли его через балкон в дом. Мы положили его в его кабинете, недалеко от двери на пол и приступили к раздева­нию*****. Долго пришлось отряхивать его от земли, особенно крепко завязшей в его густых волосах. Соня сделала дело до конца и собственноручно обмыла его, затем одели его и по­ложили в красном углу перед образом. Мы постарались устроить его гроб хорошо, окружили растениями. Его гроб стоял в том самом углу, в котором 15 лет назад стоял гроб мамы (Нади). Тогда начался наплыв искренних наших дру­зей, а мы должны были запирать перед ними двери, т. к. у наших ворот следили за каждым проходящим в комнату человеком. Хоронить пришлось на другой же день. Это было как раз в день Шушарского праздника 8 сентября (Рождест­во Богородицы). После обеда батюшка пришел к нам на отпеванье. Тут опять всеми правдами и неправдами стали ломиться так многие желающие поклониться телу папы. Горько было отстранять их, да и не удалось. Учительницы, семинарки, старушки набрались все-таки в комнату. Панихи­ду пели все, и т. Ксеня говорит, что получилось впечатли-

ельно и трагично, пение сквозь рыдание. Я ничего не помню. Вижу, как в тумане, залитую солнцем комнату, папин лоб и его лицо с каким-то ласковым мягким полудет­ским выражением. Помню, что в конце отпевания мне пришлось лично выйти на крыльцо, чтоб жестом руки рассе­ять всех собравшихся проводить папу. У каждого угла стояло по кучке знакомых и незнакомых, но сочувствующих. Кучер Константин и староста Тонин и еще кто-то из женщин вынесли гроб, покрытый покровом, сделанным из бабушки­ной толстой светло-зеленой шелковой материи с тиснеными цветами того же цвета. Батюшка вышел другим ходом, чтоб нас встретить на кладбище. За гробом шли т. Патя, я и те, которые сменяли несших гроб (т. Ксеня осталась с бабуш­кой). Остальные знакомые тянулись по тротуарам, по дру­гим улицам, стараясь делать вид, что не имеют соприкосно­вения с процессией. Помню, Настя-прачка долго несла гроб в головах. Нести было тяжело, и Тонин все поторапливал, а у каждого квартала из-за угла выныривали какие-то люди и бегло оглядывали процессию. Ветер трепал шелковый покров. Я смотрела на все это и думала: «Вот как хоронят Александра Николаевича Боратынского (того, который всю душу положил в дело народного образования)» — и что-то путалось и не понималось. И донесли до кладбища. У ворот батюшка встретил в облачении и проводил до могилы, где еще раз отслужил Литию. Хоть не у себя в ограде, да выбрала я место около родных: бабы Кати Дебособр, дедуш­ки Петруши Костливцева — рядом с церковью. Часовня дедушки Петруши позади могилы. Опустили гроб, застучала земля по дереву, и скоро вырос холмик с большим дубовым крестом. Вот и все******.

Ушли домой. А тем временем уже сложились легенды: говорили о какой-то записке, которую жена Латиса будто бы написала мужу, прося освободить папу. А Настя-прачка говорила мне: — «Мы к его могиле, как жены-мироносицы к Христу на рассвете ходили». Во всем чувствовалось полное понимание, что выбыл из жизни не обыкновенный человек. Что касается записки к Латису, слух о ней был вызван следующим: (узнала я это от свидетеля того, что я опишу). В четверг — в день папиного расстрела в 9 часов вечера была назначена комиссия 12-ти комиссаров, которая должна была вынести вердикт по папиному делу. Все комиссары едино­гласно постановили оправдать папу, и даже была формули­ровка: «Должны признать Боратынского за вполне (стерто) противника и совсем освободить». Боясь, что их решение не будет уважено Латисом, они послали за его личным интим­ным приятелем и другом Кительштейном. И просили его лично передать Латису с просьбой вдуматься в их решение. Через несколько времени Кительштейн вернулся к ним, ожидавшим его с сообщением на словах, что Латис просит их не беспокоиться и все будет сделано по их желанию. Это было приблизительно около 10 ч. вечера, а в 10 Уг Латис послал его на расстрел; вот почему комиссар, к которому пришла Вал. Алек-на, был так удивлен, когда узнал о рас­стреле папы. Существует предположение, что Латис призвал папу и поставил ему какие-нибудь условия, на которые папа не согласился,— и тогда этим решилась его участь.

Впоследствии я встретила Елизавету Николаевну Ушако­ву, которая была только что выпущена из Набоковки. Она со слезами на глазах говорила о Саше. Заключена она была уже после его расстрела, но говорила, что все те, которые с ним были, рассказывали ей про то, как он всех утешал, ободрял и говорил до конца, что он верит в лучшее будущее. Дух его остался в этом подвале. Она сама прониклась этим духом, и когда готовилась к смерти, укреплялась мыслью о Саше. Она также говорила, что все комиссары бегали накануне расстрела, хлопоча за него.

Выдержка из письма Дуни Чеботаревой — воспитанницы учительской семинарии к подруге.

«Давно я хотела подробно тебе написать. Последние дни я не была с ним, не глядела в его глаза, не слышала его родного голоса. Это меня страшно убивает теперь. Зна­ешь, как Иисуса Христа его ученики покинули перед взя­тием на страдания, оставили одного... 28 августа я пошла узнать об А. Н. Прихожу — все радостные. А. Н. аресто­вали и выпустили: прислуга собралась вместе и пошла про­сить о нем. Когда начальствующие тюрьмы узнали, что о нем просит бедный люд, то его выпустили. Даже один красноармеец сказал, что Б. надо выпустить — он бедным людям всегда помогал. А. Н. целовал их и чуть не плакал: его потрясла любовь и радость этих людей. Я пошла к нему. Он был в сером. Меня поразило какое-то смягчен­ное, умиленное выражение. Волосы совсем побелели, боро­да окладистая, длинная. Весь тот и не тот. Когда я шум­но изъявила свою радость, он смотрел на меня грустно, и мне чудилось, что он чего-то не договаривает. Нет, я была слишком беспечна в своей радости. Я не хотела видеть ничего мрачного. Я верила, что он должен долго, долго жить. Он мне сказал: — «Это друзья мои спасли меня, но не знаю, что еще будет!» Я не помню, о чем мы говорили, только помню, он обнял меня, сказал: — «Ми­лый мой воробушек!» Грустно сказал. Мне стало страшно больно, что он ласкает меня — чужую, в то время, как сердце разрывается от боли и страдания о своем ребенке. Я говорю: — «А.Н., где-то ваш родной воробушек?» Если бы ты видела его полный страдания взгляд, которым он посмотрел на меня, и в отчаянии покачал головой. Такого чудного лица я никогда не забуду. Господи, как любил он своего Алека, как много страдал о нем и умер, не видя, не слыша его. Мне кажется — вся любовь, вся мука послед­них минут была о нем. Когда я стала прощаться, он креп­ко обнял меня и несколько раз по-пасхальному поцеловал, потом проводил до двери. Теперь я поняла, что он чув­ствовал что-то страшное, потому и прощался, но никому не говорил. Когда я пришла через день, чтоб увидеть его, все в горе говорили, что его опять взяли. Говорили, что сидит в Пересыльной тюрьме; но от мысли о скорой смер­ти были далеки. Никого к нему не пускали. Он прислал несколько записок, где просил прислать книг. Через день я пришла и узнала, что его перевели в Набоковский особ­няк— это ухудшило дело. В пятницу 19.IX нов. ст. страшная весть: его приговорили к расстрелу. Но была надежда, что, если вступятся некоторые из казанских большевиков, то его еще могут спасти: окончательного ре­шения ждали 20 утром (7-го ст. ст.). Рано утром 20-го я пришла узнать. Подбежала к Дворниковой избушке. Рас­пухшее от слез лицо дворника и его жены и ужасное: «Расстреляли»! Оказалось, не дождались 20-го и вечером в 10 ч. вместе с Н. Н. Языковым его лишили жизни. Не могу описать тебе моих страданий. Ты понимаешь... Ты ропщешь на Бога, что он допустил это, но ты веришь, что он жив духом. Я ни во что не верю, я только чувствую одно, что чудный, великий духом человек вдруг пропал, словно его никогда не было. Погиб, как гибнет последняя тварь, и его великое, полное любви к людям сердце — не будет биться. Ты верь, а я только не могу примириться, чтоб чудный, родной А. Н.— великое создание кого-то?..— работал, говорил, лишь для того, чтоб превратиться в землю. Я не хочу оскорблять памяти А. Н., он ведь сам верил и думал, что я верю, и я буду стремиться к вере.

Теперь я расскажу, как его убили. 20-го я с Ниной, Сашей и Михайлой пошли отыскивать его тело. Нам сказа­ли в университете, что их расстреливают за Архангельским кладбищем. День был серый, пасмурный, сырой. Когда мы вышли на поле, то оно предстало перед нами — все в рыт­винах, ямках. Сколько мы ни спрашивали встречных, нам не могли сказать о расстрелянных накануне. Указывали одну сторону, но там были расстрелянные три дня тому назад. Я видела их трупы, уже вырытые искавшими среди них своих покойников. У одного лицо закрыто шапкой. Другой — офицер молодой с благородным профилем, с волнистыми, засыпанными землей волосами и раскинуты­ми руками. Ничего страшного в виде, но удивительно ужас­но в своей реальности: человек жил, мыслил, любил и теперь валяется, как падаль никому не нужная в промозг­лом тумане осени.

Мальчишки нам сказали, что они были вчера весь вечер и ночью в поле, но залпов не слыхали, что накануне никого не убивали. Были одиночные выстрелы в противоположном конце поля, но это не расстрелы.

Мы все разбрелись по полю. Каждая ямка казалась его могилой, но найти не могли. Мальчик, попавшийся нам с Ниной, сказал, что в 10—11 ч. вечера приблизительно он повстречал недалеко автомобиль, но он ехал уже пустой с той-то стороны. Мы пошли туда в тайной надежде ничего не найти... Я нагнулась— увидела маленькую чистую бу­мажку. С тайным предчувствием чего-то ужасного я подня­ла ее: «М' Вога1уп$к|» прочитала я и похолодела... Значит, правда: его нет, и он где-то тут близко, и я его увижу... Мне хотелось убежать и не видеть его, но груда разорванных бумажек привлекла мое внимание. Я стала с жадностью рассматривать их: почерк его, Над. Дм-вны, Литы, обрывки давнишних речей и ласк: «Папулочка, милый дорогой» — детский лепет, а недалеко его кожаный портфель и пучок розовых ленточек в нем... 4 кровавых больших пятна рядом и свежая земля комьями, а там он... он... Мы не видели его — он был зарыт, но, как безумные, в диком ужасе бежали. Его расстреляли между полотном новой самарской ж. д., Архангельским кладбищем и полуобгорелой избушкой сторожа. Софья Сергеевна выхлопотала его тело, сама вы­рыла его и привезла домой. Теперь он никому глаз колоть не будет своей душевной чистотой. Я видела его в окровавлен­ных простынях, видела всего в крови на полу в бывшем его кабинете. Голова втянута в плечи. Руки и пальцы сложены на груди крестом. Его никак не могли одеть в сюртук — руки окоченели. Пришлось один рукав разрезать. Положили в гроб в том сюртуке, в котором он снимался в последний раз. 2 пули прострелили в двух местах спину и вышли пониже ключицы, а 3-я попала в затылок и вышла над левой бровью. Лицо, как у живого. Екатерину Ник-ну мучила какая-то страдальческая складка у губ, но я не видела ее. Мысль о его смерти не мирилась с сердцем, хотелось забыть все, как мучительный кошмар, но он тут, в гробу, и ладан стелется, и слышу я равнодушно просящий голос монахини и нестройное пение собравшихся на панихиду. Чтоб не де­лать процессии, никого не пускали, кроме самых близких. Отпели на другой день дома, несли на руках все свои. Когда я подошла проститься, взглянуть в последний раз, лицо его было словно живое, как у спящего, а когда я поцеловала его руку и прижалась к руке щекой — рука мягкая, ласко­вая, живая. Солнце сверкало, ладан синел, а в гробу высоко лежала его благородная голова.

На кладбище рядом с церковью стоит простой дубовый крест без надписи. Могила покрыта дерном. Я несколько раз была у него. Сорванные цветы лежали на могиле и венок из завядших осенних листьев на кресте. Золотые березы и красноватые клены вокруг; холодное синее небо и яркое солнце. Все живо, все дышит, а его нет, но в нас он жить будет вечно! Вспоминаю его слова месяца за 1 ½  до смерти. Тогда он был очень грустный и говорил со мной о смерти: — «Все может случиться, Дунечка, меня не будет, кто знает, что ждет нас, но я умру спокойно, если буду думать, что дело, заветы мои, идеи будут жить и после моей смерти. Человек живет своими делами. И вот, если вы, несколько моих милых девочек-семинарок и учительниц, будете пом­нить мои идеи, будете жить и служить народу, как мы вместе мечтали,— я не умру, я буду жив». Вот его завет нам, учительницам. Его мысли и святые мечты будут жить в нас. Мы должны гордиться его надеждой на нас. Он, умирая, верил в тот народ, который его умерщвлял. Нет, не народ его убил. Он в последнем свидании с Екат. Ник-ной ска­зал: — «Я до конца оптимист и мои верованья все те же». Итак, правда, что умирая он верил в прекрасные свойства народа, для которого он отдал свои силы и всю любовь свою, верил в Бога и в человека. А ночь 19-го была чудно-прекрасна. Было тихо, тепло, и все было залито серебри­стым светом луны, а в этой ночи представляю себе черный автомобиль без огней, несущийся по пустым улицам. Мино­вал город, а там— смерть... Что он переживал, что думал, наверное, молился.

Помнишь его стихотворение?

 

Когда закат на небе угасает

И глубь небес темнеет,— видим мы

Других миров блестящие созвездья,

Их яркий свет струится к нам из тьмы.

Так знаю я, что в час, когда померкнет

Мой день земной, в таинственной ночи

Увижу я невидимые в жизни

Небесных сил священные лучи.

 

Рабочий, сидевший с ним и выпущенный на свободу, гово­рил, что он вел себя твердо и гордо, когда выходили из тюрьмы на автомобиль. Сидел до этого в подвале темном, сыром. Людей там было много, так много, что ему пришлось сидеть, не разгибаясь, на корточках всю ночь, т. к. он свою постель уступил больной латышке *******. Он всех поддерживал и утешал.

Вот и все.

Екат. Ник. осунулась и постарела. Ее спасает мать, от которой она не отходит ни на минуту».

 Что касается меня... что я помню. Да, я помню, как я сидела около мамы, когда пришли за Сашей во второй раз. Он простился со мной, с мамой. Сам положил ее руку себе на голову. Мама была в полусознании. Я вышла за ним. Там стояли конвойные. Саша пошел в переднюю к выходной двери и у порога на мгновение остановился, как бы не решаясь переступить порог. Затем сделал рукой жест точно такой, какой он сделал 15 лет тому назад, когда долго глядел через вставленное в гроб стекло на Надю, и затем с этим жестом, говорящим: «Раз надо, так надо», задвинул металли­ческую задвижку. И теперь он сделал этот решающий жест и, немного сутулясь, твердым шагом вышел из своего дома навсегда. Потом я помню, как Соня и Валента его привезли и он лежал на полу в своем кабинете. Он был весь черный от земли. Мне казалось, что это нельзя отмыть. Потом отпева­ли в день Рождества Богородицы. Было ветрено, и ветер гнал большие лохматые облака, которые то закрывали солн­це, то открывали. Когда солнце светило, вся комната зали­валась им и <оно> играло в клубах ладана. Пели все сквозь рыдания. Меня поразило в его лице выражение, какое у него раньше бывало, когда его щекотали (он страшно боялся щекотки). Вот такое выражение было у него сейчас. Это, очевидно, осталось после того, когда он ждал выстрела, мучительно ждал... Я не ходила на кладбище, оставалась с мамой. Только смотрела в окно, как его проносили мимо дома. Несли его все свои, за гробом шли Катя и Патя.

Ветер трепал покров. Клубами летела по улице пыль, и это хоронили Сашу, его, светлого, любящего, делавшего только добро, Сашу, который так любил народ, русский народ и отдавал ему душу.<   >

Подготовка публикации Геннадия ЗВЕРЕВА

 

Примечания:

 

* По семейному преданию родовая фамилия Боратынские проис­ходит от слов: Бог ратует. Позднее написание фамилии поэта было изменено на Баратынский. (Прим. С. Долгополовой.) На фотографии 1908 г. Александр Николаевич Боратынский. Ря­дом — Ксения Боратынская. (Фотография предоставлена Е. Н. Храмцевой-Алексеевой.) Текст стихотворения под фотографией:

Как силы крыл Орлицы царственной

Все думы ввысь меня влекли,

Лишь тяжесть Думы Государственной

Чело склоняла до земли.

**  Этот шкаф я   продала   в музей Казанский,   в   1949 г.   Прим. К. Н. Боратынской-Алексеевой.

*** Латис (Лацис) — Ян Фридрихович Судрабс (1888—1938). В то время председатель ЧК и Военного трибунала 5-й армии Восточного фронта. (Прим. ред.)

**** Ему летом минул 50-й год. (Прим. К. Н. Боратынской-Алексее­вой.)

***** Две рубашки, верхнюю и нижнюю, простреленные пулями, Катя спрятала и просила, когда она умрет, из них сшить ей саван, что я и исполнила. (Прим. К. Н. Боратынской-Алексеевой.)

****** На кресте надпись «мир миру» — его девиз. Я про эту надпись совсем забыла. Как поразила она меня, когда я спустя 33 года после его смерти приехала в Казань и первым долгом пришла на кладбище. Тогда этот лозунг повторялся во всем мире, а он тогда, когда была кругом война, его проповедовал. За эти долгие годы тропа к его могиле не заросла. Как его могилу, так и могилу мамы я нашла убранными, свежеодернованными, с положенными на них цветами. Кто это сделал — не знаю.

Вот что мне писала Катя Зиновьева в 49-м году: «Мне Женя Петрова (учительница) говорила, что до сих пор многие посещают могилу Ал. Н-ча. Она встречала там старых земских служащих и учительниц и неизвестных ей субъектов. Один раз пришедший на могилу солидный человек спросил ее, где она купила так много цветов. Она сказала, что весной ей всегда школьники приносят цветы, и она их относит сюда.— «Значит, вы учительница,— сказал он,— понятно!»

Многие ходят, кто цветов принесет, кто уберет холмик от старых листьев, кто посыпет кругом могилы песочком.— Таких людей не забывают и не забудут. Эту запись сделала я, К. Алексеева в 1955 г.

******* (в др. случае — татарке). 

Опубликовано: Юность, №10, 1990. – с. 76-81

Tags: Красный террор, судьбы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments