d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Category:

Клинское восстание ч.1

 
Долгое время широкому кругу историков были недоступны документы, по которым можно было бы изучать гражданскую войну в центральных регионах России. Публикуемые на страницах "Белой Гвардии" воспоминания студента А.С. Назарова позволяют исследователям узнать подробности ранее практически неизвестных Клинского, Звенигородского и Московского левоэсеровских восстаний. В воспоминаниях подробно описан красный террор большевиков.

Клинское восстание весьма интересно для историков. Зачинщиками восстания выступили рабочие, поддержавшие дирекцию своего завода, как это не покажется расхожим с традиционным утверждением о непримиримых противоречиях между пролетариатом и предпринимателями. Интересны также приводимые факты об организации руководства заводом в период "рабочего контроля". Воспоминания Назарова позволяют представить размеры народного недовольства властью Советов, причем уже вскоре после победы большевицкого переворота. Следует иметь в виду и националистический "подтекст" Клинского восстания против большевицкой власти.

Данный документ хранится в Государственном архиве Российской Федерации - ф. 5881, оп. 2, д. 526 (текст воспоминаний печатается с сокращениями).

Публикация подготовлена С.С. Балмасовым .
______________

 

А.Назаров
Клинское восстание

29 апреля 1917 г. я окончил Клинское реальное училище и, по просьбе отца, стал помогать ему в его коммерческих делах. Мой отец имел в городе Клин кожевенный завод. Приблизительно в середине марта 1917 г. отец взял себе компаньона, и наша фирма была названа "Торговый дом С.Н. и Ю.Б.". Решением обоих компаньонов я был назначен "заведующим заводом" Торгового дома.

Почти одновременно с этим я поступил в Московский коммерческий институт, но на лекции ходил очень редко, а обязанности заведующего исполнял добросовестно. На моей обязанности лежало вести техническую сторону завода. С рабочими завода мои отношения наладились довольно приличные. Должен сказать, что у меня о рабочих завода сохранились очень хорошие впечатления.

По поводу революции у всех них было какое-то недоуменное отношение, и обязанности "революционных рабочих" ими исполнялись очень неохотно. Были, конечно, и такие, которые кричали: "Довольно! Попили кровушки! Рабочий контроль!" и прочие новинки революционной фразеологии, но этих криков было немного, и притом они были так глупы и так явно не понимали того, что кричат, что кроме насмешек своей аудитории ничего не добивались.

На заводе был образован "рабочий Комитет", на обязанности которого было следить за деятельностью администрации завода и противодействовать мероприятиям, направленным против "завоеваний революции и против благосостоятельности" рабочих. По директивам, полученным рабочими от Клинского Совета рабочих, солдатских и не знаю, каких еще депутатов этот рабочий Комитет должен был быть выбранным обязательно и "точно и неуклонно" исполнять все приказания Клинского Совета; на остальных же, власть в городе имущих, Комитету было предписано не обращать внимания, ибо всех, кто не был согласен с лозунгом "Вся власть Советам", Совет объявлял "врагами народа". Это было еще в то время, когда наверху революционные заправилы умилялись перед "завоеваниями революции", трепался незабываемый А.Ф. Керенский.

И вот, Клинским Советом (мне хорошо известно, что ни одного рабочего и солдата в этом Совете не было, все члены его были присланы из Москвы) было предписано всем рабочим Клина повиноваться только ему, а не представительной власти, возглавляемой Керенским. Когда я приступил к исполнению своих обязанностей на заводе, "Местный рабочий Комитет" уже существовал; вскоре, при одном из моих распоряжений относительно вывоза готового товара из склада, находящегося при заводе, мне пришлось познакомиться с властью этого учреждения. В то время, когда я, отперев склад, приказал грузить тюки товара на подъехавшие подводы, ко мне подошли двое рабочих и заявили, что товар с завода вывозить воспрещается. Я поинтересовался - кто запретил вывозить мне мою собственность моего же завода? Мне ответили, что при заводе имеется "местный рабочий Комитет", которому и вменено в обязанность следить за тем, чтобы предприниматели "не грабили рабочих". Я был очень удивлен этим нелепым заявлением, однако вспомнил, что живу в те времена, когда и с нелепостью приходится считаться, пригласил явившихся ко мне рабочих в контору, прекратив погрузку товара. В конторе я узнал от рабочих, что они являются главными членами "Местного рабочего Комитета"; один из них был председателем, другой - секретарем. Там они мне показали директивы Клинского Совдепа, на основании которых они "организовались" и действуют. Прочитав эти директивы, я увидел, что все мероприятия администрации можно считать направленными или против "завоеваний революции" вообще, или "благосостояния рабочих" предприятия в частности. В них говорилось, что "вся власть должна перейти к Советам", как только это случится, рабочие получат фабрики в "свои руки, ибо фабрики эти созданы их потом и кровью", а поэтому пока рабочие должны следить, чтобы "буржуазия не грабила фабрик", иначе рабочим останутся голые стены. Там же говорилось, что фабриканты не имеют права увольнять рабочих без ведома "Местного рабочего Комитета", а последний должен был "делать запросы по этому вопросу у Совета". Не знаю, с ведома ли представителей власти Керенского делал эти распоряжения Клинский Совдеп или по своей собственной инициативе, во всяком случае, среди рабочих эти распоряжения имели полную силу закона.

В этом я убедился из разговоров с теми же представителями "Местного рабочего Комитета". Оба поспешили сказать мне, что "Мы, Александр Семенович, ей Богу, ни причем, нас заставляют, мы и делаем. Мы народ темный и ничего в ефтой самой революции и свободе не понимаем. Кого-нибудь ведь надо слушать; вот наш рабочий Совет - шасть нам гумагу за гумагой и приказывает все исполнять в беспрекословности... вот мы и исполняем, а ежели б наша воля, да разве ж мы что... да мы никогда ничего плохого для вас не сделали бы; всегда уважали и батюшку вашего, и вас уважаем: кроме добра, от вас с батюшкой ничего не видели"... Я сказал им, что они поступают несправедливо, "во-первых, потому, что власть еще находится не в руках Советов, и поэтому Клинский Совет не имеет права делать таких распоряжений, а во-вторых, если администрация завода не будет иметь права вывоза товара из завода для продажи, то откуда она возьмет денег для покупки нового сырья и расплаты с рабочими; пусть тогда Совдеп покупает сам мне сырье и обрабатывающий материал и платит вам жалование. Я же заявляю, что если мне будут мешать вывозить все, что я найду нужным, то, во-первых, я не ручаюсь, что завод будет функционировать, так как сырье и материал для его обработки поступать на завод не будет ввиду отсутствия денег для их покупки, а во-вторых, я отказываюсь платить рабочим их заработок, так как тоже не знаю, откуда взять денег, если мне не позволяют продавать выработанный товар". Последний мой аргумент заставил крепко задуматься моих собеседников; никакого определенного ответа они мне не дали, сказав, что "надо собрать общее собрание"; на него был приглашен и я.

На этом собрании был заключен договор между рабочими завода и администрацией, который был подписан членом "Местного рабочего Комитета" и мною. Случилось это так. Когда все рабочие были в назначенном для собрания месте, председатель Комитета объявил "собрание открытым", сделав сообщение товарищам рабочим о том инциденте, который произошел в этот день при моей попытке вывезти с завода выработанный товар. "Товарищи, - говорил он, - мы с товарищем секретарем не разрешили товарищу заведующему вывезти товар, потому как нам приказано Советом рабочих и солдатских депутатов не разрешать вывозить с завода ничего. Ну а товарищ заведующий сказал нам такое, что приходится всерьез подумать. Я предоставляю слово товарищу заведующему, пусть он объяснит свои речи перед всеми нами!" После неизбежных выкриков из толпы "Просим! Просим!" я передал рабочим то, что я уже говорил их представителям, при этом я попросил их решить сейчас же - какие наши отношения будут вообще: будут ли рабочие действовать с ведома и согласия Клинского Совета или мы с ними выработаем сейчас же программу наших отношений и будем работать, придерживаясь этой программы. На мое предложение было произнесено несколько речей. Говорили и в пользу ориентации на Совет, и в пользу моего предложения. В пользу Совета говорилось "крикунами". В их бессвязных речах главным мотивом были "завоевания революции", "национализация и социализация предприятий" (причем эти новые слова так безбожно коверкались, что прямо приходилось кусать губы, чтобы не рассмеяться), "рабочий контроль", "довольно нас эксплуатировали" и т.д. Но крики из толпы "буде брехать-то", "ты бы лучше о деле-то поговорил" оказались сильнее доводов о необходимости блюсти "завоевания революции". При заявлениях крикунов о повиновении Совету в толпе раздавалось: "а ну тебя с твоим Советом, он только и знай, что какие-то членские взносы ему плати, а сам только гумаги революционные рассылает, да какую-то "сыцылистическую ривалюцию" обещает...". В общем, когда товарищ председатель решил, что вопрос окончательно выяснен, поставил его на голосование, сказав: "Товарищи, кто хочет жить с нашими хозяевами по-хорошему, пусть поднимет руку", все, кажется, не исключая и "крикунов", подняли руки. Мое предложение было принято. Оставалось составить договор. Мне было предложено снова высказаться. Я объяснил рабочим, что моя программа наших отношений очень проста и состоит в том, чтобы мне не мешали делать того, что я должен делать как хозяин завода; то есть, чтобы я имел полную свободу вывоза и ввоза на завод всего, что нахожу необходимым для пользы дела и чтобы в мои распоряжения никто не вмешивался. При исполнении же рабочими моего требования я обязуюсь своевременно и без удержек
выплачивать заработок, размер которого можно определить обоюдным согласием. При этом я заявил, что обязуюсь придерживаться и соблюдать некоторые "завоевания революции", а именно: "обязуюсь не увольнять рабочих без ведома и согласия "Местного рабочего Комитета" и не принимать новых помимо того же Комитета". После этого товарищ председатель поставил на голосование вопрос - приемлема ли моя программа. Аудитория полностью ее приняла, и я обещал завтра же приготовить договор в письменном виде.

На другой день я получил один экземпляр этого договора, подписанный членами Комитета, а второй экземпляр с моей подписью "Комитет" оставил у себя. Вскоре мне было предъявлено "требование" рабочих о повышении зарплаты, и, собрав "Общее собрание", я удовлетворил эти требования, так как они были справедливы ввиду дорожавшей с каждым днем жизни.

После этого инцидентов у меня с рабочими не было, и до Октябрьской революции дела завода шли прилично. Мне только было сказано председателем Комитета, чтобы я как можно осторожнее производил коммерческие операции, чтобы Клинский Совет ничего не знал, что вывоз товара с нашего завода производится свободно и что мы заключили договор.

Но вскоре после Октябрьского переворота все поменялось к худшему не только для меня, но и для рабочих. От Совдепа был назначен комиссар по кожевенным делам Клинского уезда - еврей Икан, который всеми силами старался возбудить рабочих против предпринимателей. На некоторых фабриках и заводах ему удалось добиться желанных результатов, но на нашем заводе отношения рабочих и администрации сохранялись миролюбивые, хотя и не было уже откровенных разговоров по поводу совершавшихся событий.

Я уже говорил, что у большинства рабочих нашего завода мной было подмечено недовольство и недоверие к революции. Надо сказать, что большинство из них были крестьяне нашего уезда, а не профессиональные рабочие и они все жаловались на наступившие беспорядки, расстроившие налаженную жизнь в экономическом отношении. Относительно новых представителей власти говорили, что "у этих толку не будет", не за свое дело взялись" и "без царя все равно ничего хорошего не будет".

Не знаю, где была правда у этих людей - в разговорах ли со мной, то ли на различных митингах, на которых приходилось видеть этих же людей, оравших "правильно" какому-нибудь "оратаю", трепавшемуся перед толпой о "проклятом царизме, пившем народную кровь", "о бессовестной эксплуатации буржуазией трудящихся" и тому подобной революционной галиматье - но, думаю, в разговорах со мной они были искренни, так как все их отношения ко мне, как "эксплуататору" и "буржую", не гармонировали с мелодиями, которые пелись ими же на ежедневных митингах. Несмотря на то, что власть уже перешла к Советам и можно было требовать передачи предприятий в руки рабочих, на нашем заводе в этом отношении ничего не изменилось; со стороны рабочих не было установлено никакого контроля над моими действиями, мне никто не заикнулся сказать, что я больше не хозяин, а только служащий советского кожевенного завода номер такой-то, как это было на других фабриках и заводах.

Но продолжать вести производство было уже нельзя, так как советская власть своими декретами воспретила частную торговлю кожевенным товаром. Купить сырья и материалов для его обработки было нельзя, и поэтому моя деятельность на заводе была направлена на то, чтобы скорее ликвидировать дело. Собрав рабочих, я сказал им, что в силу существующих декретов дело продолжать нельзя и поэтому завод будет мною закрыт, как только будет доработан товар, который еще есть на наших складах. Причем я заявил, что "весь выработанный товар мной будет вывозиться, так как я считаю, что все, что принадлежит мне, я имею право взять, а о будущем завода пусть побеспокоятся его новые хозяева, и что если рабочие не будут препятствовать такой ликвидации дела, то я обязуюсь выдать каждому рабочему сверх заработка 2,5 месячное вознаграждение. И ко мне пришли члены заводского комитета и сказали, что рабочие согласны лишь со следующими поправками: я должен был подписаться, что обязуюсь выплачивать рабочим текущий заработок каждую субботу, я должен был уплатить 2,5 месячное вознаграждение "в самом непродолжительном времени", я должен был вывозить товар тайно, ночью, чтобы получалось впечатление, что рабочие об этом не знают.

Торговаться мне не приходилось, и я принял все три условия. Опять были подписаны "договоры" (в них ничего не говорилось о вывозе товара с завода). Зачем нужны были рабочим письменные договоры со мной, которые их только скомпрометировали бы перед Советом в случае их обнаружения, мне неизвестно. Думаю, здесь играла роль психология рабочего, привыкшего верить письменному обязательству хозяина. Вскоре я позвал членов заводского комитета и сказал им, что для того, чтобы я мог скорее уплатить рабочим обещанное вознаграждение, мне необходима помощь Комитета для получения денег из банка. Дело в том, что банки были уже национализированы и получить деньги могли только предприниматели, которые имели удостоверение от своих рабочих, скрепленное печатью и подписями членов местного Совдепа. Я представил для подписи и приложения печати рабочим ведомость, в которой было указано, что я беру деньги для приобретения всего необходимого для функционирования завода, и она была подписана.

Таким образом, мне удалось взять почти все деньги, которые были положены отцом в Московский частный коммерческий банк и считавшиеся им после национализации банка погибшими. Вознаграждение рабочим я уплатил полностью и ликвидация завода шла успешно. Ночью, с надежными рабочими, я вывозил с завода все, что только мог продать жидам, которые держали в своих руках всю подпольную торговлю и, не знаю, какими путями и способами, умудрялись увозить все купленное в Москву. Мой отец и его компаньон, видя успех в моих делах, дела о ликвидации почти не касались, и все было предоставлено на мое усмотрение.

Так продолжалось до 27-го февраля 1918 г. 27 февраля 1918 г., придя домой обедать, я нашел в кабинете моего отца повестку следующего содержания: "гражданину С.Т.Н. Клинский Совет рабочих и солдатских депутатов оповещает вас, что на вас наложена Советом контрибуция в размере 140 тысяч рублей, каковую вы и обязаны уплатить сегодня, внести означенную сумму на имя комиссара финансов Клинского уезда". Дальше в повестке говорилось что-то относительно нужд Совета, ввиду которых он и решил наложить контрибуцию на богатых граждан города Клина. Я не помню точно мотивов, которые приводились нашим Советом в оправдание необходимости контрибуции, кажется, говорилось о бедственном положении крестьян уезда, которым "необходимо помочь медицинской помощью". Как собирался осуществить "медицинскую помощь" Совет, в повестке не говорилось. Затем следовала приписка, что в случае неуплаты денег в срок "вы будете арестованы и препровождены в тюрьму для отбывания наказания и взыскания суммы в двойном размере".

После обеда я позвонил на завод и попросил рабочих не начинать работы, а подождать меня, так как я имею сказать им нечто, касающееся выплаты им денег. По приезде на завод, я нашел рабочих в сборе и тут же приступил к объяснению того, что заставило меня собрать их. Прочитав им повестку о наложении контрибуции, я сказал, что контрибуция мной уплачена быть не может потому, что у меня нет такой суммы, а если бы и была, то я считаю, что не имею права распоряжаться такими крупными деньгами без ведома рабочих завода, так как если сумма в 140 тысяч рублей будет отдана Совдепу, то рабочие завода минимум на месяц будут лишены своего заработка, прибавив, что причина невыплаты им заработка в течение двух недель - та же самая - контрибуция, взятая с моего отца две недели назад. Размер этой контрибуции я не помню, но сумма была немаленькой. Он мне говорил, что, уплатив контрибуцию, он не имеет возможности заплатить рабочим, и просил меня передать им, чтобы они обождали до первой продажи товара.

Продажи как нарочно не было - жиды куда-то поскрылись, и вывезенный из завода товар лежал у нас дома, рискуя быть найденным при обыске, которые вошли при большевиках в удивительную моду. Ну, а если бы нашли - обвинение в спекуляции, арест и т.д. Таким образом, два раза подряд я нарушал обязательство выплачивать рабочим заработок еженедельно. Это их беспокоило, а тут перспектива - сидеть без денег еще месяц и больше. И когда я сказал рабочим о новой контрибуции, собрание очень заволновалось. Все заговорили о том, что "что же это за беспорядок такой?", "Какие такие контрибуции еще заявились, кому они нужны?", "Что же делают, берут деньги у наших хозяев, а мы с голоду должны сдохнуть, что ли?" Но эти восклицания не находили себе ответов. Для меня было ясно, что рабочие долго будут кричать о несправедливости новой власти, но не придут ни к какому решению.

Для меня было важно разрешить вопрос о контрибуциях вообще. Я видел, как кутят комиссары нашего Совдепа, и прекрасно знал, куда идут 90 процентов собранной контрибуции. Первая контрибуция была взята с "буржуев" Клина даже без объяснения причин, по которым она взималась, и без повесток. Просто, по телефону, были вызваны в Совдеп предназначенные жители, и там им было объявлено, что Совдеп постановил взять с них на свои нужды известную сумму денег. Там же шла торговля - сумма сбавлялась, сторговавшись с вызванными, Совдеп отправлял каждого под охраной домой за деньгами; через несколько часов все отправленные возвращались и платили; их отправляли с миром, и они, обрадованные, что избавились от комиссаров, шли домой и рассказывали домочадцам, как их "ставили к стенке" и сулили немедленно расстрелять, если они откажутся уплатить деньги. А потом жители города были свидетелями таких кутежей "товарищей" комиссаров, каких они еще не видывали. Так что все знали, куда идут деньги, хотя громко об этом никто не говорил. И, когда была объявлена вторая контрибуция, я решил сделать все, чтобы она не была уплачена.

Мне казалось, что действуя через рабочих, можно добиться желанного результата. Я сказал им, что они должны пойти в Совдеп и заявить протест по поводу взимания контрибуций, так как это действие печально отзывается на их положении. При этом я посоветовал им поговорить по этому вопросу и с рабочими других заводов города, так как, вероятно, и на тех заводах положение аналогично, а действовать всем сразу и в согласии - легче добиться положительных результатов. На это рабочие заявили полное согласие. Было решено, что сейчас же отправится делегация рабочих на заводы и фабрики Клина для переговоров с рабочими о контрибуции, и собрание разошлось.

После того, как рабочие разошлись по местам для продолжения работы, я по телефону предупредил предпринимателей, что рабочие моего завода решили заявить протест Совдепу по поводу взимания им контрибуций и что делегация рабочих нашей фирмы будет у всех на заводах, поэтому я советовал им действовать таким же путем, предупредить своих рабочих, что в случае уплаты контрибуции они надолго лишатся заработка, и советовать им заявить протест. От всех вызванных мной по телефону лиц я получил положительный ответ, все сказали, что они сейчас же будут говорить со своими рабочими. Кроме этого, я узнал, что все, на кого наложена контрибуция, твердо решили таковой не платить и что согласие по этому вопросу достигнуто между всеми.

Все эти "сговоры" были заключены по телефону и я думаю, что телефонная станция еще никогда не слышала такой массы вызывных и отбойных звонков, какие были днем 27-го февраля 1918 г. Все говорили, не опасаясь, что разговор будет известен Совдепу, и Совдеп, конечно, знал, что ему готовится массовый отпор. По телефону же передавалось каким-нибудь Петром Иванычем Ивану Петровичу, что "пускай-де нас арестуют, денег не дадим, а завтра дети и жены наши пойдут к Совдепу требовать нашего освобождения". Сговорившись с фабрикантами, я заказал по телефону несколько номеров Москвы, чтобы разыскать отца. Я передал ему, чтобы он пока не приезжал домой, а пожил бы в Москве. Он, вероятно, понял, что подробности расспрашивать нельзя и, указав адрес, где он будет находиться, просил приехать в Москву кого-нибудь из нашей семьи. Через некоторое время меня вызвал звонок телефона, который оказался совдеповским. Говорил комиссар финансов Клина и его уезда. Меня спросили: "Где ваш отец?".

- В Москве.

- Когда приедет?

- Не знаю.

- Повестка вами получена?

- Да.

После этого было долгое молчание, и я решил положить трубку, как тот же голос снова захрипел в трубке: "Сегодня, в шесть часов вечера вы должны явиться в Совдеп".

- Зачем?

- Для объяснения перед финансовой комиссией.

- Хорошо, буду.

Было около пяти вечера, когда вернулась делегация рабочих, посланная на фабрики и заводы. Она передала мне, что все рабочие, у которых ей пришлось быть, солидарны с рабочими нашего завода, и завтра к 10 часам утра рабочие придут к зданию Совдепа для заявления протеста и с требованием немедленного освобождения своих предпринимателей, если таковые будут арестованы. Я передал им, что меня вызывают в Совдеп и, вероятно, я буду арестован. На это мне сказали: "Не бойтесь, завтра мы вас освободим".

Завод кончил работу, и я отправился домой, чтобы предупредить родных, что может случиться сегодня вечером и что нужно одной из моих сестер поехать в Москву и уведомить отца о всем, что происходит в Клину.

В начале седьмого я был в здании Совдепа. Это здание занималось раньше Клинской уездной Земской управой и было мне хорошо известно. На улице было темно, и, только подойдя к зданию близко, я заметил довольно порядочную толпу перед входом в Совдеп. В толпе было тихо, и разговоров разобрать было нельзя. Это были любопытные, собравшиеся посмотреть, что будет с вызванными гражданами. Были там и родственники вызванных, которые молчаливо, с тревогой, ожидали появления своих; всем им были памятны рассказы, как "ставятся к стенке" нежелающие платить контрибуции и как согласие на уплату ее добывается "товарищами" наведением дула винтовки или револьвера на непослушного.

Войдя в помещение, я увидел массу народа. Большинство было знакомых. Среди вызванных толпились красногвардейцы с винтовками, и выход из здания, кажется, был несвободен. Приходящим не указывалось определенного места, где они должны ждать, и поэтому собравшиеся разгуливали по всем открытым комнатам и коридорам. Из разговоров со знакомыми я узнал, что контрибуция наложена на всех состоятельных жителей, причем суммы, указанные в повестках, почти у всех были огромны и для большинства были таковы, что для уплаты их потребовалась бы продажа почти всего имущества. Все ожидали, когда соберется финансовая комиссия. Комиссия, наконец, собралась и стала вызывать. Вызывали по фамилиям и объяснения с вызванными были непродолжительны. О чем спрашивали ожидающих, узнавать не удавалось, так как вызванных выводили красногвардейцы и изолировали от оставшихся в отдельную комнату. Затем являлись другие красногвардейцы и уводили уже опрошенных на улицу. Выводили партиями по четыре-пять человек, приглашали в комнату, где заседала комиссия, по одному.

Часа через полтора после моего прихода была выкрикнута моя фамилия. Я вошел в "таинственную комнату". Она была очень мала и почти вся занята длинным столом, заваленным бумагами. Вокруг стола сидело человек 12 комиссаров. Всех их я почти знал: это были члены нашего Совдепа. Среди них мне особенно были знакомы товарищ Дорошенко - комиссар финансов и товарищ Озерова - секретарь Совета, содержанка товарища Дорошенко, бывшая уличная "фея" Москвы. Этих "товарищей" я особенно часто видел среди разгульных кампаний советских пьяниц.

За ними бросилась в глаза рожа жида Икана - комиссара по кожевенным делам Клина и его уезда. Он встретил меня с особенно ехидной улыбкой. У нас с ним была уже встреча при власти Керенского, и с тех пор он питает ко мне "особенное чувство". Однажды летом я обнаружил на заводе небольшую кражу; было украдено несколько хромовых шкурок. Спустя несколько дней мне удалось узнать, кто совершил кражу. Рабочий нашего завода, на которого было мне указано, сначала отказывался, а когда его стали уличать другие рабочие, видевшие, как он продавал украденные шкурки, сознался. Я уволил его с завода и доложил об этом местному Комитету. Комитет дал согласие на увольнение проворовавшегося. Этот проворовавшийся был из категории "крикунов". Он решил жаловаться на меня Совету. И Икан, бывший тогда председателем профсоюза рабочих кожевенных предприятий, вызывает меня для объяснений. Явившись, я услышал от Икана вместо объяснений целый поток ругани. На чисто бердичевском наречии он кричал мне, что "кончились ваши издевательства над трудящимися!", "теперь, когда трудящиеся освободились от цепей проклятого царизма, они не позволят больше ненавистной буржуазии сосать ихнюю кровь!" и что "пробьет час, когда трудящиеся жестоко расплатятся за свои мучения". Я сказал, что это я уже слышал и больше выслушивать охоты не имею, а потому прошу товарища Икана не расточать напрасно своего красноречия, а объясняться короче, по существу дела. Здесь же находился и уволенный мной рабочий, и я догадался, по какому поводу меня вызвали. Икан был очень обижен моим замечанием об его красноречии и закричал пуще прежнего, он топал ногами, его курчавые волосы тряслись как-то особенно смешно, а оттопыренные уши были красны от волнения. Мне сделалось вдруг удивительно противно, и я не утерпел, чтобы не повысить голоса. Не знаю почему, но у меня с детства было недоброе чувство к представителям Израиля. В нашем городе было лишь два-три еврейских семейства, совершенно непохожих на тех жидов, которых мне пришлось узнать после революции, и то у меня к ним была всегда какая-то антипатия. Ну а когда явилась "свобода", и как первый показатель, что таковая действительно объявилась, к нам в город понаехало целое стадо настоящей жидовни, я возненавидел их всеми силами души, а вместе с ними и эту "великую, бескровную... "Когда "товарищ" Икан стал уже кричать, что мне, как студенту, стыдно быть "несознательным" и "закрывать глаза на вопиющие несправедливости буржуазно-царского режима" и что "пора уже всем интеллигентным молодым людям подать руку помощи нам - вождям класса трудящихся - я прервал его, сказав: "Не знаю, когда это трудящиеся пригласили жидов быть их вождями; рабочим я всегда готов подать руку помощи, ну а с жидами даже и разговаривать мне противно".

"Товарищ" Икан был так озадачен моей "речью", что некоторое время оставался с раскрытым ртом и бегающими из стороны в сторону глазами. Его нижняя челюсть тряслась, а красные уши были так противно оттопырены, что я тут же повернулся и вышел из комнаты, так как чувствовал, что не удержусь ударить эту противную морду. В конце коридора, когда я начал спускаться с лестницы, он нагнал меня и прокричал, что за "оскорбление и агитацию на заводе я жестоко поплачусь". После этого я получил письменное требование профсоюза о признании на заводе незаконности увольнения мной рабочего. На это я ответил, что у меня есть согласие "Местного рабочего Комитета" на увольнение проворовавшегося рабочего, и поэтому беззаконного в его увольнении нет. Не утерпел я написать, чтобы "профсоюз" посоветовал уволенному мной рабочему быть благодарным за то, что я не заявил о краже в суд. Недели три спустя, явился этот уволенный, стал просить принять его на работу, обещая никогда больше "ефтим грязным делом не баловаться". Я заявил рабочему Комитету, что согласен его принять, если Комитет возьмет его под свой надзор. Комитет согласился, и рабочий снова стал работать на заводе. Не знаю, знал Икан об этом или нет, но ненависть его ко мне осталась. Я увидел эту ненависть в его глазах, как только вошел в комнату "Финансовой комиссии".

Первый вопрос был предложен комиссаром Дорошенко:

- Вы, гражданин Назаров, уплатите контрибуцию или нет?

- Нет.

- Почему?

- Потому, что я не имею денег, а потом, отца моего дома нет, и я не знаю, есть ли у него такая сумма.

- Где же ваш отец?

- Уехал по делам в Москву, и когда вернется, неизвестно.

- Вы замещаете своего отца на заводе?

Но на этот вопрос ответить я не успел, так как за меня поспешил высказаться "товарищ" Икан: "Да, товарищ, он состоит заведующим заводом "Торгового Дома С.Н. и Т.Б." и занимается тем, что пропагандирует среди рабочих своего завода. Знаете, товарищ, это самые несознательные рабочие ихнего завода, почти никто не вносит в профсоюз членских взносов. Очень редко бывают на собраниях, и, очевидно, господин студент сделает их скоро черносотенцами".

Дорошенко, внимательно выслушав своего товарища, сказал: "У финансовой комиссии есть только одно постановление Исполкома Клинского Совдепа: все, кто не уплатит денег, сегодня же будут арестованы, а поэтому товарищи, - обратился он к двум красногвардейцам, стоявшим у двери, - обыщите его и отведите".

Меня стали обыскивать. В кармане шубы был обнаружен сверток, о котором я и не знал. Меня спросили:

- Что это?

- Не знаю, - отвечал я, став смотреть, как один из комиссаров стал его развертывать. В нем оказались ломтики хлеба, намазанные маслом и колбаса. Я догадался, что моя бабушка сунула мне в карман, когда я был дома, так как догадалась, что ужинать мне придется в тюрьме. Здесь Икан снова постарался ввернуть о моей "сознательной контрреволюционности". "Значит вы, господин студент, - обратился он ко мне, - запаслись хлебцем и решили смело идти в тюрьму, лишь бы не поддерживать Совет в его нуждах?".

Я ничего ему не отвечал и продолжал вывертывать перед красногвардейцами карманы.

Кончив обыск, меня отвели в комнату, где находились уже ранее допрошенные. Их было там три человека, и вскоре нас повели в тюрьму. По выходу из Совдепа я увидел, что толпа значительно увеличилась и вела себя более оживленно. Мне прокричали из толпы "счастливого пути", и некоторые знакомые шли, разговаривая со мной, до самой тюрьмы. Конвой не препятствовал проводам и разговорам, и мне сделалось даже как-то весело идти под конвоем в тюрьму и перекидываться со знакомыми веселыми шутками. Это веселое настроение не покинуло меня и по входе в тюрьму; и даже еще веселее сделалось, когда меня ввели в камеру, где находились такие же преступники, как и я. Все, находившиеся в камере, были мне знакомы и встретили очень шумно и весело. Нас было в камере человек 12, но "пополнение" подходило через каждые полчаса, и к полуночи камера была полна. Не хватало даже коек и я, так как был помоложе годами, уступил койку более почтенным по возрасту, расположившись на полу. Начальство тюрьмы было "старорежимное", ни одного представителя Совдепа не было, и арестованные чувствовали себя свободно и непринужденно. Тюремные надзиратели, еще не видевшие у себя в "учреждении" такого элемента арестованных, вели себя довольно смущенно, боясь, с одной стороны, советских повелителей и не решаясь, с другой стороны, отказывать просьбам своих новых узников. В общем, на стук заключенных дверь камеры открывалась, и желающие путешествовали по другим камерам, в которых были заключены их близкие знакомые. То и дело производились, по желанию заключенных, всевозможные перемещения, чтобы наиболее близкие приятели "сидели вместе". Многие из арестованных успели уговорить надзирателей взять от них записки и отвезти утром к их родным на дом.
 

Tags: Белое движение, Красный террор, большевики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments