d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Categories:

Дрековщина. Это не забывается ч.5

http://d-v-sokolov.livejournal.com/122193.html  - ч.1

http://d-v-sokolov.livejournal.com/122453.html - ч.2

http://d-v-sokolov.livejournal.com/122735.html - ч.3

http://d-v-sokolov.livejournal.com/122969.html - ч.4

Так что же случилось?

Документы позволяют сделать вывод о том, что первоначальный толчок делу Дрекова (и, очевидно, множеству других) дал сам Иосиф Виссарионович. Великий и мудрый. Мудрый настолько, что после кровавого тридцать седьмого счел за благо уничтожить палачей, исполнивших его, Сталина, указания. «Мавр сделал свое дело — мавр должен уйти». Народ еще раз убедится в справедливости вождя. А свято место пусто не бывает.

Вот и вся «справедливость».

«Железный нарком» Ежов уступил место Берии. А вместе с Ежовым отправилась на плаху вся его «команда». И так по цепочке вниз, до самого Дрекова.

Технология изготовления «врагов народа» из кого угодно была в стране универсальной. На этот раз в ее мясорубку попали сами заплечных дел мастера. Насколько можно судить по протоколам допросов, первым назвал Дрекова в качестве «врага народа» не кто иной, как его московский покровитель комкор Михаил Петрович Фриновский. Он «признался» в «заговорщической» деятельности и должен был назвать соучастников.

А вот документ, под которым стоит собственноручная подпись самого Ежова — подпись человека, державшего всю страну в «ежовых рукавицах» ГУЛАГа. Такой простой, совсем человеческий карандашный росчерк, отправлявший когда-то на смерть и страдания многие тысячи невинных...

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА ЕЖОВА НИКОЛАЯ ИВАНОВИЧА ОТ 31 ЯНВАРЯ 1940 ГОДА. ЕЖОВ Н. И., 1895 ГОДА РОЖДЕНИЯ, БЫВШИЙ ЧЛЕН ВКП(б) С 1917 ГОДА. ДО АРЕСТА — НАРОДНЫЙ КОМИССАР СССР.

ВОПРОС: Известен ли вам Дреков?

ОТВЕТ: Я знаю, что Дреков был начальником Сахалинского погранотряда и работал на Дальнем Востоке длительный период времени. Говорят (например — Фриновский), что он был у меня на приеме в числе награжденных пограничников, однако я Дрекова конкретно вспомнить в этой связи не могу.

ВОПРОС: Безотносительно к этому, имел ли Дреков какое-нибудь отношение к вашей заговорщической организации?

ОТВЕТ: Насколько я помню из разговоров с Фриновским и его поведения в отношении Дрекова, последний, несомненно, был участником нашей заговорщической организации и был связан с Фриновским.

Дело в том, что о Дрекове вопрос возникал не однажды. Во-первых, он возник в связи с моим предложением о переброске в другие районы всех начальников погранотрядов на Дальнем Востоке*). Я помню, что тогда Фриновский, не возражая против переброски ряда начальников погранотрядов, категорически отстаивал группу других, в том числе и в особенности Дрекова. Фриновский говорил мне о том, что Дреков прекрасно знает дальневосточные условия и его переброска может принести ущерб делу. Больше того, насколько помню, считал возможным выдвижение Дрекова на более ответственную работу в Управление пограничных войск, кажется, заместителя начальника или примерно на равноценную должность...».

Да, ценный был кадр! Кто знает — сложись подходящая конъюнктура в Кремле и на Лубянке — не занял бы Дреков место Главного Палача Советского Союза? Почему бы и нет? Здесь Дрекову элементарно не повезло, и, отведав похлебки, которую он раньше варил для других, бывший диктатор сломался, что называется, в одночасье.

Вот выписка из протокола:

«ВОПРОС: Намерены ли вы рассказывать о своей антисоветской работе после того, как вас уличил на очной ставке Фриновский?

ДРЕКОВ: Показания Фриновского правдивы в той части, где он говорит обо мне как об участнике антисоветской организации. В правотроцкистскую организацию я был завербован в начале 1936 года бывшим заместителем начальника управления. НКВД по Дальневосточному краю Д. В. Западным...».

Все. Главное свершилось Возврата к прежней жизни нет, и не может быть. Остается одна забота — спастись от расстрела. Пусть лагеря, на какой угодно срок — это не страшно. Дреков хочет жить!

Поэтому старается угодить следствию. «Откровенно», с деталями рассказывает о своей мнимой «заговорщической» ' деятельности, широкой рукой подставляя под арест столь же

мнимых соучастников. Это начальник краевого управления НКВД Терентий Дмитриевич Дерибас, начальник политотдела войск НКВД Николай Григорьевич Богданов, начальники Приморского и Амурского управлений НКВД, начальник, Камчатского погранотряда и т. д. Думается, фамилии эти взяты не с потолка, их подсказал Дрекову следователь: «переброска» местных кадров НКВД к тому времени еще не завершилась.

Своим показаниям Дреков старается придать хоть видимость правдоподобия. Поэтому сознается, очевидно, и в действительных своих «грехах» политического свойства:

«...С 1935 года у меня окончательно сложились правые взгляды. Я считал неправильной политику партии по отношению к кулачеству. Считал, что колхозы не могут заменить индивидуальные крестьянские хозяйства в смысле выпуска продукции. Я был не согласен с внутрипартийным режимом.

- На эти темы беседовал с Западным и другими».

Беседовал, конечно же, беседовал. Ведь не слеп и не глуп был этот человек! И не сразу в нем погибла совесть.

В материалах дела Дрекова встречаются на этот счет очень любопытные детали. Например, бывший заместитель начальника пограничных войск Киевского округа (вон аж куда дотянулось следствие!) Кузьма Корнеевич Ковальков сообщает: в Хабаровске во время товарищеского ужина Дреков разоткровенничался и заявил буквально следующее: «Черт его знает, что ни возьми — все вредительство. Не является ли сама форма социализма вредительством?».

Теперь-то мы знаем, что является. Так называемый казарменный социализм Сталина попирал, чуть ли не все основные принципы того социализма, о котором мечтали поколения революционеров. Но высказывать подобные мысли вслух в те кровавые времена было, по меньшей мере, опрометчиво. Но вот в ходе следствия наступил момент, когда Дреков осознал всю бесперспективность «откровенных признаний». Почуяв запах близкой смерти, он делает отчаянную попытку уйти от самых грозных — политических — обвинений.

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

ОБВИНЯЕМОГО ДРЕКОВА ВЛАДИМИРА МИХАИЛОВИЧА ОТ 29 ЯНВАРЯ 1940 ГОДА. ДОПРОС НАЧАТ В 23 ЧАСА 30 МИНУТ. ОКОНЧЕН В 01 ЧАС. 15 МИНУТ.

ВОПРОС: Вы подали заявление на имя военного прокурора с просьбой о вызове. Что вы хотите заявить?

Дреков: Хочу заявить, что дал следствию ложные показания о своей принадлежности к право-троцкистскому заговору. Заговорщиком никогда не был, и ни в какой антисоветской организации не состоял.

ВОПРОС: Почему дали ложные показания? ДРЕКОВ: Благодаря применению ко мне физических мер воздействия.
ВОПРОС: Вас предупреждали, что надо говорить только правду?

ДРЕКОВ: Да, но предупреждали и о том, что, если я не буду говорить о своей антисоветской деятельности, меня будут бить...».

Здесь он стал давать другие, в основном, правдивые показания — о своих «провокационных методах ведения следствия». А, в общем — центр тяжести обвинительного материала волей-неволей переместился в реальную плоскость. Вот почему следственное дела уличает Дрекова и его соратников в преступлениях против человечности.
Его «университеты»

Из протокола допроса заключенного Дрекова В. М. от 29 января 1940 года (продолжение).

«ВОПРОС: В чем конкретно вы признаете себя виновным по части провокационных методов ведения следствия?

ДРЕКОВ: На Дальнем Востоке я работал пятнадцать лет, из них восемь — на Сахалине. Провокационные методы стали применяться в 1937 году с приездом на Дальний Восток московской бригады во главе с Балицким и Мироновым. Именно с появлением этих людей начались массовые аресты. Всякая критическая мысль в отношении показаний обвиняемых душилась.

Приведу конкретный случай. Один заведующий баней, фамилия его Капустян, поехал в отпуск, и там его арестовали. В ходе допроса он дал показания на весь партийно-советский актив Сахалина. Я получил от Люшкова директиву об аресте всех этих лиц. Ответил, что сделать этого не могу, на вновь получил распоряжение: «Не вступайте в дискуссию — арестовать!». Все же я тогда арестовал только одного человека (Сельковского) и отправил его в Хабаровск.

К моменту разворота операции по Дальнему Востоку на оперативном учете стояло три тысячи с лишним сахалинцев. По поводу этих людей были следующие директивы. Аресту подлежат:

1. Лица, входящие в правотроцкистские и другие контрреволюционные формирования.

2. Кулаки, белогвардейцы и сектанты.

3. Лица «капиталистических» национальностей, проживающие на территории СССР и занимающиеся подрывной работой.

4. Лица, связанные с иностранными консульствами.

5. Содержатели притонов и их посетители. Кроме того, аресты производились по «спецкорейской» и «спецкитайской» операциям.

По всему оперативному учету были составлены списки, была изложена вся сумма агентурных и следственных материалов. В Хабаровске эти списки были рассмотрены и утверждены начальником краевого управления НКВД. На каждого человека определялась категория, по которой должно идти его дело. Затем по этим спискам проводились аресты».

ВОПРОС: Вы знали, что арестованные подвергаются физическим методам воздействия и в результате дают показания, не соответствующие действительности?

ДРЕКОВ: Прежде чем разрешить применение наручников, я поставил в известность прокурора Локтева и спросил его: «Как ты смотришь на это дело?». Он ответил, что наводил справки в Хабаровской прокуратуре, где ему ответили: «Наручники прислали из Москвы для того, чтобы их применяли». Я знал, что к арестованным применяют «стойки». Этот метод допроса перенесли из Хабаровска. Видя, что в крае он применяется сплошь и рядом, поступал так же.

ВОПРОС: Вы считали эти методы законными? ДРЕКОВ: Нет. В душе был против. ВОПРОС: Вы получили докладную записку Рябкова, в которой он ставил вопрос о высылке из Сахалинской области коренного населения: нивхов, эвенков, орочонов. На этой докладной — ваша резолюция: «Надо поставить вопрос о сахалинцах вообще». Как это понимать?

ДРЕКОВ: В феврале 1938 года я был на опер-совещании в Хабаровске. Люшков, вернувшийся из Москвы, заявил на нем, что Дальний Восток является запретной зоной и есть решение выселить отсюда всех, лиц, не внушающих политического доверия...».

Он был хорошим служакой — вот в чем корень зла. Умел угадать, почувствовать, чего хочет от него начальство, и действовать с «широким разворотом». Если получена директива «брать» троцкистов, разве мог он ее не выполнить? Что скажет начальство, если Дреков ни левого, ни правого троцкиста на всем Сахалине не найдет? Как он будет выглядеть, если в других областях Хабаровского края «троцкистов» уже сажают десятками?

Он умел читать директивы между строк и прекрасно понимал, что оговорка насчет подрывной работы применительно, к примеру, к тем же представителям «капиталистических» национальностей сделана лишь для проформы. Или для будущих историков, которым будет ой как нелегко обелить сталинизм.

И потом, что такое, если разобраться, «подрывная работа»? Разве обязательно, чтобы человек подложил заряд динамита, допустим, под здание НКВД? Это понятие можно и нужно толковать с самым «широким разворотом». Кроме то-то, если человек не занимается подрывной работой сегодня, где гарантия, что он не займется ею завтра?

Вот в чем отличие диктаторов от нормальных людей: дрековы изначально никому не доверяют. Вот откуда сверхъестественная по своей жесткости и идиотизму затея — выслать в Сахалина всех сахалинцев. Здесь Дреков нисколько не перестарался: сам Иосиф Виссарионович уже проделывал тогда первые опыты по выселению, переселению и зачислению во «враги народа» целых народов. Каков поп, таков и приход.

Чтобы стать Дрековым, надо, очевидно, просто-напросто убить в себе человека. Наверное, в таких случаях бывает больно. Дреков, как мы знаем, водкой заливал свою душевную боль. Пока не залил. Недавно учащиеся СПТУ-1, проводившие раскопки братских могил у Верхнего Армудана, вместе с другими предметами полувековой давности нашли и пустую «четвертинку». Не Дреков ли ее опорожнил?

Да, к моменту ареста это был уже не человек в полном смысле слева, а лишь его подобие. В многословных показаниях Дрекова напрасно мы будем искать следы угрызений совести. Нет иx! У края могилы он расписывает свои заслуги в «раскорчевке врагов». Сетует, что его обошли наградами. И старается напоследок обвинить во «вражеской» деятельности как можно больше сослуживцев. Говорят, смертельно раненый зверь особенно опасен...

Есть еще одна черта личности Дрекова, о которой стоит здесь упомянуть. Думается, она во многом объясняет легкость, с какой обычный, в общем-то, человек перешел рубеж человечности.

В культурном отношении Дрекова отличала великая серость. Открою маленький профессиональный секрет: цитируя собственноручные показания Дрекова, мне пришлось изрядно их редактировать — иначе за массой грамматических, стилистических и прочих ошибок читатель не смог бы порой уяснить смысл этой писанины. Для примера приведу с орфографией подлинника документ, которым открывается пятитомное «дело». Это анкета, собственноручно заполненная Дрековым после ареста.

Дреков Владимир Михайлович. Русский.

«Образование: нисшее, 2-х классное железнодорожное училище и ВышОГПУ (высшая пограничная школа — М. В.).

К какой общественной группе себя причисляет:

рабочих.

Социальное происхождение: отец ремонтно- ст. Лунинец. Мать не помню умерла 1900 году. Имущественное положение: нет ничего.

Занятие: военная служба.

Служба в царской армии и чин: служил с мая 1916 года по конец 1917 года младший унтер-офицер.

Состав семьи: отец Дреков умер. Мать умерла. Жена Титова Екатерина Васильевна Владивосток Ленинская, 37. Дети сын Петр 16 лет с матерью приемный сын Юрий 8 лет с матерью. Братья Дреков Александр Калуге работает на железной дороге. Иван Харькове тоже на железной дороге точно адрес не знаю».

Вот какой человек правил Сахалином, казнил (правда, изредка и миловал) тысячи наших земляков.
Око за око?

Да, что-то восстает во мне, когда перелистываешь заключительные страницы этой трагедии. Дело не в самом факте морального и физического уничтожения Дрекова — здесь, без сомнения, все правильно. Но вот вопрос: зачем на жестокость отвечать такой же изощренной жестокостью? На коварство коварством? Это, по существу, ставит преследователей и жертву на одну ступень. Все хороши...

При аресте Дрекова был разыгран целый спектакль с участием многих, в том числе весьма высоких по должности действующих лиц. В принципе операция по «изъятию» Дрекова сводилась к вызову его на материк под благовидным предлогом. Прием достаточно стандартный — так поступили, как вы помните с Ульянским. Но на этот раз повод для вызова был, что называется, *с душком».

Бывший нарком внутренних дел Н. Ежов не зря говорил в своих показаниях о возможности выдвижения Дрекова на высокий пост в столице. Это были не просто разговоры. Вот что пишет Дреков заместителю Ежова комкору Фриновскому 8 февраля 1938 года — незадолго до ареста своего покровителя:

«Товарищ комкор, я до сих пор нахожусь на Сахалине. 23 июня 1937 года был приказ наркома об отзыве меня в Москву, потом прибыл товарищ, Люшков, и стало неудобно поднимать этот вопрос, нужно было работать. Как будто работал неплохо, но, знаете, пробыть семь лет в таком захолустье тяжело. Аппарат маленький, слабый, а работы много. Но сейчас в основном очистили все отрасли хозяйства, советские и партийные организации острова, а также концессии. Еще раз прошу взять меня отсюда в центр.

С коммунистическим приветом — Дреков».

Просьбу о переводе бывший комбриг повторяет в своей переписке с центром неоднократно.

Вот руководство НКВД и решило вызвать Дрекова с Сахалина якобы для вожделенного назначения его на высокую должность в Москве. Ни больше и ни меньше. Зачем мелочиться?

Надо отдать должное чиновникам из карательного ведомства: в следственном деле скрупулезно собраны все документы, раскрывающие ход операции. Есть даже ленты переговоров Дрекова с начальством по аппарату Бодо. Разговор идет полунамеками. Вначале о том, что Дреков выслал какие-то 1 000 бумажек. И что вопрос с бочками принят руководством к сведению. Возможно, это своеобразный шифр. «Бумажки» — дела арестованных. «Бочки» — суда для перевозки репрессированных. Впрочем, не будем строить догадок. Но вот Дреков и его собеседник — комдив Соколов — переходят к главному.

«СОКОЛОВ:— Вам нужно оформить сдачу согласно существующему положению, чтобы в будущем не возвращаться к старым вопросам.

ДРЕКОВ:— Кто будет вместо меня?

СОКОЛОВ:— Начальника отряда подыскиваем.

ДРЕКОВ: — Кто будет замещать временно?

СОКОЛОВ: — Начальник штаба. Это дело Никитина. Прямое указание комкора: вам надлежит прибыть в Хабаровск.

ДРЕКОВ:— Почему не прямо в Москву?

СОКОЛОВ:— Для доклада по Сахалину. Прошу захватить с собой списки расстановки командного состава. Кроме того, нам нужно знать ваше мнение, как поступить с людьми — оставшимся штатом. К первому сентября вы должны были представить доклад о концессиях. Этого доклада мы не имеем. Срочно, буквально за три дня надо сделать этот доклад. У меня все».

Здесь начальство слегка переборщило. Сахалинский диктатор не так уж наивен. Одно дело — обычный вызов в краевой центр, и совсем другое — в связи с назначением. Действительно, почему не сразу в Москву? Ах, как не хочется Дрекову в Хабаровск! Он осторожно прощупывает почву: кто распорядился о выезде?

«СОКОЛОВ:— Товарищ Горбач, это его приказ. Указано откомандировать вас в Москву в его распоряжение для нового назначения. А ехать в Хабаровск вы должны, так приказал комкор».

Через несколько дней Дреков в разговоре со своим руководством настойчиво допытывается, через кого передан вызов, прикидывая, можно ли на этого человека положиться. Каким будет новое назначение? Просит пересмотреть вопрос о заезде в Хабаровск.

Начальство твердо стоит на своем. Тогда Дреков запускает новый пробный шар: обращается с просьбой о выдаче довольно крупной по тем временам денежной суммы на личные нужды. Очевидно, рассуждает так: если предстоит арест, деньги ему не дадут, пожалеют. А если пойдут навстречу — все в порядке.

Денег на эту операцию не пожалели.


Tags: палачи, политические репрессии, сталинизм, чк-огпу-нквд
Subscribe

  • Узники дома Мангуби

    Эксклюзивный мой материал, написанный на архивных документах из ГА РФ (добрые люди помогают) - о красном терроре в Евпатории в мае-июне 1919 г. На…

  • Террор по эту сторону фронта

    Продолжаю писать и публиковать мои статьи об изнанке ВОВ в Крыму. На этот раз - о начальном периоде войны. О том, как все было героически - есть…

  • Олег Мозохин: Сталин и Дальний Восток

    Мозохин - ведомственный историк, поэтому тенденциозность присутствует. Особо в оценке "органов". Но с другой стороны - у него есть доступ к архивам,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments