d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Category:

Дрековщина. Это не забывается ч.3

http://d-v-sokolov.livejournal.com/122193.html  - ч.1

http://d-v-sokolov.livejournal.com/122453.html - ч.2
И, наконец, считаю необходимым полностью привести документ, потрясающий своей искренностью. Мне приходится снова просить прощения у тех, кто, возможно, будет страдать, читая эти строки. Но и детям, внукам, правнукам репрессированных когда-нибудь надо же узнать правду без всяких купюр.

«Вождю Коммунистической партии товарищу Сталину от члена ВКП(б) с февраля 1920 г., партбилет № 2505257, Вовченко-Хаяровой Елены Ивановны.
ЗАЯВЛЕНИЕ

Дорогой вождь, сегодня мне вернули партийный билет, и я осмеливаюсь оторвать несколько минут так дорого стоящего для страны времени, чтобы рассказать вам, как мучили враги народа и партии честных, преданных Родине людей. Такими преданными большевиками были: я, мой муж Марк Вовченко и ряд других товарищей.

15 октября 1937 г. арестовали моего мужа Вовченко Марка Федоровича. Член ВКП(б) с 1917 года, рабочий-луганчанин, в 40 лет (в 1932 году) он окончил горную академию имени Сталина в Москве, будучи командирован туда в счет первой парт-тысячи. С августа 1936 г. по день ареста работал начальником Западного Сахалинского горного округа. Вера б органы НКВД — это любимейшее де-чище партии, которые не арестовывают без основания, мысль, что я — член партии, бывший чекист, прокурор — проглядела врага народа у себя под боком, прожив с ним более пятнадцати лет, вселили в меня твердую уверенность в том, что я также за потерю бдительности должна буду предстать перед советским правосудием.

Это с одной стороны. С другой же, анализируя свою жизнь с Вовченко, который по своему характеру никак не мог бы скрыть от меня своей чудовищной измены Родине и партии, террор, которым опутал весь остров Сахалин, ныне разоблаченный партией троцкистский ублюдок Дреков, — все это вместе взятое говорит, что настоящий враг — это Дреков. Поэтому 18 октября 1937 г. я написала вам огромное письмо, умоляя спасти невинных и преданных вам людей (оно находится в КПК при ЦК ВКП(б) по Хабаровскому краю).

21 ноября 1937 г. арестовывают меня. Совершенно спокойно я шла в орган, в котором когда-то работала. К тому времени я твердо уверилась в том, что должна понести суровое наказание за то, что проглядела врага у себя под боком. Четверо суток без сна меня держали на допросе, требуя, чтобы я написала, что муж был гайдамаком, с оружием в руках боролся против Красной гвардии и что он японский шпион. Начальник второго отделения облуправления НКВД Николаев обзывал меня «политической проституткой», «ягодовским выб ......»,

требовал дать показания: «Мы, ежовские орлы, работаем иными методами. Мы заставим тебя написать то, что нам нужно». И я писала. Я вывернула себя наизнанку. Я сильно страдала, что у меня нет •• ни одного преступления на совести. Я дошла до того, что рассказала и написала, когда и с кем я изменила Вовченко как мужу.

Это им было мало. Они решили всю мою искренность использовать по-своему. Так, они требовали, и я, o^ycтoшeннaя, обессиленная, написала, что в 1931 г. во время коллективизации уже потеряла веру в ЦК, что Центральный Комитет не знает, что делается на местах, оторвался от масс.

После этого меня отправили в дежурку под конвоем, Вечером 25 ноября я услышала, как в одном из соседних кабинетов читают какой-то стихоплетный пасквиль. В нем изображалась женщина, коммунистка, ответработник в роли всемирной проститутки. Мерзкую грязь, иногда прерываемую стонами и возгласами протеста, заглушают взрывы хохота нескольких человек. Умоляющее: «За что, за что вы облили грязью мать моих детей, преданную коммунистку» — заглушается репликой: «Старый ты дурак, да ведь она моложе тебя на десять лет, дети ведь не от тебя, вглядись хорошенько в их образы — ни один не похож на тебя». И читка продолжается. Мастерски составленная гнусность рассказывает, как «эта Мессалина на радостях, что арестовали ее мужа, устроила банкет, на который все они были приглашены», в очередь использовали ее, наутро она укатила на материк, «радуясь, что избавилась от мужа» и т. д. и т. п. В измученном голосе расстроенной речи я узнала Вовченко. Я потеряла рассудок. Рассказывают, что я кричала vsl все здание, чтобы они не применяли таких методов при допросе.

Помню, меня куда-то несли по коридору, помню, что из одной двери я услышала голос Вовченко:

«Я не предавал Родины, и вам не сделать из меня врага. Убейте!». Раздался звон рассыпавшегося стекла, затем выстрел и глухой стук от падения тела. Я очнулась в дежурке и тут же услышала, как один из конвоиров рассказывал своему товарищу: «Все произошло из-за этой стервы (кивок на меня). Он как услыхал ее крик, сразу пришел в себя, остервенился, схватил часы и разбил их... Я его как саданул наганом, даже руку свернул. Здоровый, сволочь».

Фамилия этого живого свидетеля (пограничника-конвоира) Шаповалов, звать Павел или Петр.

А утром 26 ноября меня вызвали в кабинет, и Николаев, глядя на меня зверем, внушал мне: «Ничего не было. Поняла? Все это тебе померещилось». Пасквиль составил Николаев.

И меня, полупомешанную, отправили в тюрьму, в одиночную камеру. В мертвой тишине мне чудились голоса оставленных детей, и я не выдержала — повесилась на вешалке. Она не выдержала тяжести моего тела, обломилась, и впоследствии, находясь под неусыпным контролем, я осталась жить.

До 11 января я находилась на «конвейере», выходя из кабинета только раз в сутки в уборную. Доведенная до потери рассудка, я подписала клевету на себя, товарищей и мужа. Основное — что я «была завербована в сентябре 1937 г. секретарем обкома Ульянским в члены контрреволюционной троцкистской организации».

Затем была отправлена в другую камеру, где было около 50 женщин. Вы представляете, какое впечатление произвело на них мое состояние и то, что я говорила, не помня себя?

Очевидно, бандит Дреков решил отрезвить меня. 28 января я была посажена вместе с тремя проститутками в ледяной карцер «за ограбление вновь прибывших в камеру». «Пусть прокурор посидит, прохладится», — говорил Гершевич.

Карцер этот — бывший алтарь деревянной тюремной церкви, одной стороной примыкал к камере так называемого четвертого корпуса. Стены деревянные, между бревнами была щель. Я всячески ухитрялась писать. Писала т. т. Вышинскому, Кагановичу (лично знавшим меня), в крайком, Сахалинский обком ВКП(б), чтобы они вмешались во вражеские действия Дрекова. Писала я и Дрекову, военпрокурору Локтеву. Все заявления я передавала на проверке по камере ответдежурным по тюрьме, а последние направляли их Дрекову.

28 марта 1938 г. меня вызвали из общей камеры и водворили в камеру смертников в одиночном карцере. Что я пережила за 18 суток — передать трудно, но 5 апреля в 2 часа ночи меня разбудили и предложили собираться с вещами (психическая атака). Я содержалась в Армуданской тюрьме с 29 июня 1938 г. по 28 августа, каждую ночь, ожидая смерти.

29 августа 1938 г. меня вместе с другими товарищами в количестве 160 человек погрузили на пароход «Сергей Киров» и этапировали на материк. Месяц содержалась во Владивостокской тюрьме, а с 27 сентября в Хабаровской. 28 марта 1939 г. меня освободили из-под стражи за необоснованностью обвинений.

Мне известно, что Вовченко Марка сильно мучили: выстаивал по 15 суток, наручники и другие страшные методы допроса, но он выдержал, ничего не подписал. Мне известно, что Вовченко судила военная коллегия Верхсуда в г. Хабаровске заочно, по телеграфу, и он был расстрелян в Армудане в мае 1938 г. и умер как большевик.

Мне известно, что не один он умер как большевик, а многие товарищи, умирая, говорили: «Да здравствует Советская власть», «Да здравствует великий товарищ Сталин».

Но мне не известно, почему эти палачи-садисты, такие, как Николаев, Якимов до сих пор носят в кармане партийные билеты и до сих пор работают в органах НКВД.

Я не согласна с тем, что эти люди были слепым орудием в руках ублюдка Дрекова и ему подобных.

20 июня 1939 года».

Tags: палачи, политические репрессии, сталинизм, чк-огпу-нквд
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments