d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Categories:

Дрековщина. Это не забывается ч.1

Михаил Войнилович

О «дрековщине», как окрестил народ волну террора на Сахалине в 1937—1938 годах, написано немало. Существуют публикации и о самом Дрекове — бывшем начальнике Сахалинского областного управления НКВД, а также погранотряда. Есть и статистика (правда, пока неполная): в те годы на Северном Сахалине погибло больше людей, чем солдат и офицеров при освобождении южной части острова и Курильской гряды в августе сорок пятого.

— Чего же еще? — спросит читатель. — Есть ли смысл вновь извлекать на свет божий имя палача и его приспешников?

Это как посмотреть. Если ради модной ныне окололитературной «чернухи» — следует, на мой взгляд, отбросить перо и больше не браться никогда за подобную тему. Если ради того, чтобы вызвать слепую, к тому же запоздалую ненависть к убийцам, — и этого делать я бы не хотел.

Да, Дреков — палач, убийца, зверь в облике человеческом. Да, все мы вместе и каждый из нас в отдельности вынесли ему в душе самый суровый приговор, который обжалованию не подлежит.

Все это верно.

«Но, как советует народная мудрость: говори на волка, говори и по волку.

Это волчье племя — откуда оно в нашем народе взялось? Не нашего оно корня? не нашей крови?

Чтобы белыми мантиями праведников не шибко переполаскивать, спросим себя каждый: а повернись моя жизнь иначе — палачом таким не стал бы и я?

Это — страшный вопрос, если отвечать на него честно». Так сказал Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ». Эти слова хотелось бы напомнить читателю, прежде чем вместе с автором он перелистает впервые поднятый из секретных архивов уникальный документ — дело за номером СУ-3246 по обвинению бывшего комбрига, бывшего члена ВКП(б), бывшего человека Владимира Михайловича Дрекова.

«Я есть жертва»

Но вначале обратимся к живой человеческой памяти. Мой сахалинский коллега Сергей Рязанцев поделился (за что, разумеется, я очень ему благодарен) материалом, который, как часто бывает у нашего брата-журналиста, долгие годы оставался невостребованным: то не было возможности опубликовать из-за цензурных ограничений, то просто руки не доходили. И вот однажды я вооружился диктофоном и записал следующее.

В 1965 году, когда отмечалось 40-летие сахалинского комсомола, на празднование этой даты к нам в область приехал Александр Прокофьевич Громов. С его именем связана романтическая история комсомола тридцатых годов, героическая эпопея Агневского леспромхоза. Когда мы ехали в Тымовское (далее в Александровск), проговорили в поезде всю ночь. Запомнился этот разговор так, будто был он только вчера.

Громов работал первым секретарем обкома ВЛКСМ, директором леспромхоза, потом — председателем облисполкома. На этом посту его деятельность при драматических обстоятельствах оборвалась. Это было связано с дрековщиной.

О Дрекове Громов вспоминает любопытные вещи. Дреков вначале произвел на Александра Прокофьевича очень хорошее впечатление. Заслуженный человек, комбриг. Никогда ни в чем не отказывал комсомолу. Нужна машина — Дреков выделяет: «Саша, какие разговоры! Все, что могу, — пожалуйста!». Хорошо, дружно жили.

Затем Громов заметил в поведении Дрекова странности, какую-то ненормальность. Он стал угрюмым, замкнутым. Начал пить, чего раньше за ним не замечалось. О причинах этого не говорил, на откровенные беседы не шел. Александровцы заметили, что Дреков стал арестовывать коммунистов. В обкоме партии ему сделали замечание:

— Ты что делаешь! Спиваешься! Предупреждаем: чтобы не смел больше, ни одного коммуниста арестовывать, без санкции обкома. Дреков отвечал:

— А что вы мне, собственно говоря, сделаете? У меня — власть.

Действительно, Дреков был не только начальником управления НКВД, но и погранотряда. У него в подчинении были чекисты. А поскольку в пограничную форму были одеты и обычные войска (по договору с Японией мы могли иметь на Северном Сахалине только пограничников, но войска стояли, в них, кстати говоря, служил, ставший впоследствии знаменитым, летчик, Герой Советского Союза А. Маресьев) — Дреков мог располагать и армией. И партийная власть была у Дрекова: он являлся членом бюро обкома.

— А что есть у вас? — спрашивает Дреков. Мы говорим:

— Вся парторганизация Сахалина.

— Что же вы, гражданскую войну начнете на острове?

Такие были диалоги.

Дальше (вспоминает Громов) аресты пошли все больше и больше. Обстановка накалялась. И вот где-то к осени 1938 года три человека — Громов, первый секретарь обкома партии Павел Михайлович Ульянский и Дреков отправились в Хабаровск на пленум крайкома (тогда Сахалинская область по административному делению входила в Хабаровский край). Прилетели, побывали на пленуме. Громов и Дреков уехали в гостиницу, а Ульянский остался в крайкоме.

Громов стал переживать:

— Почему долго нет Ульянского? Дреков:

— Он остался, чтобы решать важные для области вопросы.

Громов в душе засомневался: почему эти вопросы решаются без него, председателя облисполкома? Чувствует — Дреков тоже волнуется. Ходит по гостиничному номеру. Потом говорит:

— Саша, давай покатаемся. Вызови в крайкоме машину, поездим по городу.

Позвонил Громов в крайком. Покатались. Вернулись в гостиницу — Ульянского нет. Утром пора было возвращаться домой. Приехали в аэропорт, у самолета уже винты крутятся, Тут Дреков и говорит:

— Ульянский арестован. Это сволочь и враг народа. Громов:

— Ну, если Ульянский враг народа — то мы вдвойне. Вечером прилетели на Сахалин. Громов спрашивает жену, (а работала в обкоме по технической части):

— Была шифровка из крайкома?
— Да, была. Но расшифровывать не стали, до утра отложили.

Утром хотел Громов собрать бюро обкома, доложить товарищам, что Ульянский арестован, и надо теперь думать, как жить дальше. Но бюро не состоялось, потому что ночью арестовали самого Громова.

Привели в кабинет Дрекова, Александр Прокофьевич к нему:

— Ты что, совсем опустился, совсем спился, раз до такой жизни дошел?

Дреков его — в ухо.

Спастись от расстрела Громову удалось благодаря смекалке и редчайшему стечению обстоятельств. Но это уже другая история...

Комбриг Дреков

Ульянский с женой.

А теперь — документы.

«Начальнику Управления НКВД по Дальневосточному краю комиссару госбезопасности третьего ранга тов. Люшкову (фамилия перечеркнута красным карандашом — Люшков впоследствии был объявлен врагом народа, — М. В.), 28 сентября 1937 года.*

Товарищ комиссар! Проработав на Сахалине едва месяц (до этого работал в НКВД Орджоникид-зенского края), я столкнулся с явлениями, наводящими на глубокие размышления. Мы боремся с врагами народа, изменниками родины, но не сидят ли они у нас в областном управлении? Чтобы не быть голословным, перейду к фактам.

С первого дня моего приезда я сел на следственное дело Кеппе, Вольфа и других по «Сахнефти». Знакомясь с материалами, я нашел формуляр на главного геолога Танасевича, копии протоколов допроса инженера этого же треста Шаталова, из которых видно, что в тресте «Сахнефть» существует контрреволюционная вредительская организация.

________________________
*Генрих Самойлович Люшков, один из крупных деятелей ЧК (после убийства Кирова вел следствие по делу Зиновьева и пользовался личным доверием Сталина), действительно совершил государственную измену. Весной 1938 г., справедливо полагая, что он вскоре будет физически устранен как слишком информированный свидетель преступлений «вождя», Люшков, прихватив ценные документы, перебежал . границу Манчжурии, весьма продуктивно работал на японскую разведку. В августе 1945 г., когда наши войска развернули наступление против Квантунской армии, новые хозяева предложили Генриху Самойловичу покончить жизнь самоубийством. Когда Люшков отказался, его собственноручно пристрелил офицер японской контрразведки («Токуму кикан») по фамилии Тэкеока.
___________

Вот выдержки из показаний обвиняемого Шаталова:

«Имея целый ряд фактов неудачного тампонажа в эксплуатационных скважинах 94\10, 22|20, 12\22 и др., главный инженер Тер-Мкртычан и главный геолог Танасевич продолжают все же вводить манжетный способ, защищая его применение и отвергая более совершенный и надежный способ цементажа Перкенса».

«Прокладка нефтелиний на десятом участке на Северной Охе проведена с расчетом осложнения перекачки нефти от скважин в нефтеемкости, с максимальным удорожанием тонны нефти».

«Мною выпускался газ по вредительскому указанию Тер-Мкртычана, который в сентябре 1933 г. дал мне определенную установку выпускать газ из межтрубных пространств».

«Танасевич давал распоряжение проходить всю толщу (мощность) 7 пласта, чтобы затоплялась подпочвенной водой его нефтяная часть».

Я не раз задумывался, почему раньше не вскрыли вредительство в «Сахнефти»? Когда я 17 дней допрашивал Кеппе, на мой вопрос: «У вас в квартире устраивались вечера, на которых обсуждались контрреволюционные вопросы?», он отвечал: «На этих вечерах были Дреков и его сотрудники».

Просматривая дальше материалы, я нашел копии протоколов допросов японских шпионов-диверсантов Антонова, Мартынова и других, привлеченных в Грозном в 1935 г. Они признались, что приехали в Грозный с Сахалина, где существовала контрреволюционная шпионско-диверсионная организация. В нее входили Слизских, Кошкарев, Насильников, Гладилин, Лисицкий, Пыльцев, Ивашев, которые остались в «Сахнефти». Эти документы Сахалинское областное управление НКВД получает из Грозного 31 июля 1935 г. и вместо того, чтобы посажать эту сволочь, заводят «разработку».

В 1934 г. в поселке Хоэ была вскрыта контрреволюционная шпионско-повстанческая организация, возглавляемая Проценко и Бушаровым. По делу проходило 10 человек. Арестовали людей, большинство из них призналось, но бывший помощник начальника управления Малюшицкий дело прекратил. А где был тов. Дреков?

Тогда же оперуполномоченный Шмурак оформил дело на тройку (к расстрелу,—М. В.) на агента некоего Гуйвина. И вот внештатный помощник начальника третьего отделения Пропащих (любимчик руководства) берет эти материалы под сомнение и с согласия начальства начинает вызывать свидетелей по делу Гуйвина и передопрашивать их. Когда Шмурак делает замечание: «Зачем это?», Пропащих заявляет ему: «Ты лютуешь, так можно весь Сахалин шпионами сделать». Об этом знает тов. Дреков, но все проходит.

Член ВКП(б) оперуполномоченный третьего отделения Сахалинского управления НКВД младший лейтенант госбезопасности ПЕРЕПЕЛОВ И. К.

г. Александровск».

Из рапорта заместителя начальника следственной части Сахалинского областного управления НКВД сержанта госбезопасности Кучинского Леонида Трофимовича от 17 апреля 1939 года:

«Были случаи, когда я или кто другой из сотрудников в докладных записках краю указывал на безобразия, творимые в предприятиях области, и засоренность этих предприятий контрреволюционным элементом. Дреков такие записки перечеркивал и говорил: «Это чепуха, вы ничего не понимаете, это хорошие люди». Так произошло с бывшим управляющим «Сахлеса» Лысым, управляющим треста «Сахуголь» Медведевым и другими, хотя было достаточно известно об их вражеской работе.

Считаю, что в период 1935—1936 годов Дреков вел вражескую работу, направленную на сохранение контрреволюционного элемента путем сокрытия поступающих в облуправление НКВД сигналов».

Думаю, нет никаких оснований, не доверять воспоминаниям А. Громова. Их подтверждают приведенные выше конкретные факты. А из всего этого следует, что до определенного момента был один Дреков — отзывчивый товарищ, порядочный человек, — а после родился другой, тот, который вошел в историю.

Говоря о былой порядочности Дрекова, надо иметь в виду одно важное обстоятельство. Как известно, пресловутая борьба с «врагами народа» широко развернулась в стране сразу после убийства Кирова в 1934 году. Но уже тогда не всякий чекист высокого ранга мог сказать о предполагаемом контрреволюционере, что «это все чепуха». Что, дескать, не надо трогать хороших людей. И не всякий стал бы заниматься «сокрытием поступавших в НКВД сигналов». Даже по небрежности. И выдерживать такую линию не менее двух лет.

Позже, сидя в сырой и холодной камере Лефортовской тюрьмы, Дреков напишет в своем обращении к следователю короткую, но точную, как хороший выстрел, фразу: «Я есть жертва». Лучше не скажешь о Дрекове-человеке. Но пора повести разговор о Дрекове-палаче. Факт остается фактом: система сломала Дрекова, поставив его перед выбором — сохранить голову, карьеру и огромную, безграничную власть над людьми, либо погибнуть самому. А коли назвался груздем— полезай в кузов!
Назвался груздем ...

Из показаний сержанта госбезопасности Кучинского (продолжение).

«1937 год для Дрекова стал новой полосой его деятельности. Стремясь сохранить свою шкуру, он начал наводить массовый террор, фабриковать контрреволюционные организации. Тихое, почти не замечаемое начальством облуправление он превратил в фашистские застенки, фабрику, которая штамповала шпионов любой страны по заказу Дрекова. Масса людей арестовывалась без всякого «компромата» — по национальным признакам, или если фамилия была похожа на иностранную, или из-за «нерусской» внешности. Нечего и говорить о том, что первыми попадали в эти списки люди, имевшие несчастье выказать недовольство Дрековым или не понравиться ему по какой угодно другой причине. Стоило кому-либо выступить с честной критикой в адрес Дрекова, как уже на следующий день его исключали из партии в качестве врага народа. Человека сажали под арест и по распоряжению Дрекова «кололи» на шпионаж, диверсии, участие в троцкистской организации».

Одним из тех, кто раскусил Дрекова и не считал нужным . это скрывать, был работник «Экспортлеса» коммунист Николаев. Его арестовали в начале 1937 года. Он в течение 15 суток стоял в наручниках без сна, время от времени теряя сознание и падал, разбивая в кровь голову. Его обливали водой и снова ставили на ноги. Вел допрос практикант спецгруппы по фамилии Гренчик. Опытного следователя не нашлось — кадров не хватало. Да и какая разница! Николаева авансом (еще не дал никаких «показаний») включили в «повестку», тройка в Хабаровске проштамповала приговор.

Его расстреляли как японского шпиона. Стоя на краю братской могилы, Николаев успел прокричать: «Да здравствует Советская власть! Да здравствует коммунистическая партия большевиков!».

То, что происходило в кабинетах Сахалинского управления НКВД, нельзя, конечно, назвать следствием в полном смысле этого слова хотя бы потому, что к проведению допросов широко привлекались люди без всякой юридической подготовки. Это были строевые командиры, а часто и рядовые красноармейцы-пограничники из тех, кто неграмотней. Важно, чтобы человек мог написать протокол.

Они же становились исполнителями приговоров. Людей расстреливали просто и деловито. Очевидец и участник массовых казней, к тому времени уже заместитель начальника третьего отделения облуправления НКВД Александр Васильевич Пропащих рассказывает об этом так:

«В большинстве случаев расстреливали недалеко от совхоза «Пограничник» (Верхний Армудан). По приказанию Дрекова сюда съезжались в назначенный день до полусотни командиров из Александровской и Дербинской маневренных групп, с ними были и красноармейцы. Осужденных выводили сразу по 100—150 человек, причем открыто, среди бела дня. Это могли видеть работники совхоза. Место казни находилось примерно в полукилометре от жилых домов и хозяйственных построек; звук стрельбы отчетливо слышали в деревне»*.

____________________________________________________________________________

* О том, когда и каким образом создавалась «сахалинская Катынь», свидетeльcтвyeт рапорт Дрекова на имя заместителя начальника краевого управления НКВД Западного (впоследствии и он респрессирован). Дреков пишет: «Лимит Александровской на Сахалине тюрьмы определен в 170 человек, на 5 августа 1937 года в ней содержится 348 человек. За судами, милицией и прокуратурой — 159 человек, за нами — 153 человека. Дела, которые мы ведем сейчас, в частности, вредительство в «Сахгосрыбтресте», »Сахугле», требуют посадок еще целого ряда лиц, а сажать уже некуда. Исходя из этого, мною принято решение организовать временное отделение тюрьмы в бывшем совхозе «Пограничник» с выделением туда 70—80 человек следственных и числящихся за судами, с выброской вместе с ними оперативно-следственной группы, которая бы там производила следствие. Это разгрузит тюрьму и даст возможность нормально и быстрее производить следствие. Затраты для этого требуются чрезвычайно небольшие, порядка 3—4 тысяч рублей и выделения войскового караула в количестве 18 человек. Учитывая вышеизложенное, прошу санкционировать это мероприятие».

В деле № СУ 3246 немало страниц, от которых даже человеку с крепкими нервами становится не по себе. Не хотелось бы вдаваться в лишние подробности о том, как «трудились» сахалинские палачи. Но, думаю, здесь нельзя не привести полностью такой, к примеру, документ.

1937 г., сентября месяца 2 дня. Я, начальник Рыбновского районного отдела НКВД лейтенант госбезопасности Экштейн допросил в качестве (прочерк — М. В.) Иодко Михаила Станиславовича.

Фамилия, имя, отчество: Иодко Михаил Станиславович.

Год рождения: 1903 года.

Место рождения: город Смоленск Западной области.

Местожительство: промысел Эхаби Охинского района Сахалинской области. Теперь — заключенный.

Национальность (подданство): по национальности поляк, гражданин СССР.

Род занятий: чернорабочий.

Образование: низшее.

Партийность: беспартийный.

Состав семьи: мать Иодко Владислава Ивановна, инвалидка. Жена — Иодко Наталия Григорьевна, 1913 года рождения. Сын — Юрий Михайлович, три с половиной года.

ВОПРОС: Расскажите по порядку, кто с вами сел в автомашину при отправке вас 1 сентября 1937 года из управления НКВД?

ОТВЕТ: Во время посадки во дворе НКВД в кузове машины на правой скамейке сидел только один арестованный — старик с бородой. Он из японской концессии. Я с ним сидел в одной камере в совхозе, фамилии его не знаю. После меня привели пожилого бритого мужчину небольшого роста, он сел рядом. После него пришел арестованный Ольшевский, работавший вместе со мной на японской концессии промысла Эхаби. Больше никого не привели, и нас отправили вчетвером.
ВОПРОС: В каком порядке и кого выводили из автомобиля на месте прибытия?

ОТВЕТ: Кажется, первым вышел старик. Вторым по фамилии вызвали меня. Снаружи я слышал возгласы «Давайте следующего».

ВОПРОС: Когда вы подошли к могиле, видели, сколько там находилось расстрелянных?

ОТВЕТ: Когда я стал выходить, не нащупал ступеньки, и меня подхватили двое стоявших возле машины сотрудников НКВД. Сколько лежало расстрелянных в яме, сказать не могу.
ВОПРОС: Сколько вы получили ран и сколько слышали выстрелов?

ОТВЕТ: Рану я получил одну в правой стороне затылка, чуть выше шеи. Выстрелов не слышал. Почувствовал только звон в ушах, в глазах проскочили молнии, и я потерял сознание.

ВОПРОС: Каким образом вы выбрались из ямы?

ОТВЕТ: Когда я очнулся, вспомнил все со мной происшедшее и сообразил, что нахожусь в яме. Подергал руки, они были у меня связаны. В яме было темно, снаружи огней тоже не было. Я слышал капающую из моей раны кровь. Поднял голову выше, кровь перестала капать. Попытался подняться, но закружилась голова, и я опять опустился. Посидев немного, я вновь решил подняться и, уперевшись спиной в стенку ямы, попытался зацепиться локтями за край, но связанные руки не пускали. Ногами нащупал в яме одного расстрелянного. Встал на него и, приподнявшись, зацепился локтями за край ямы. Вывернулся на живот и потом выбрался сов­сем из ямы. Посидев немного, оглянувшись и ничего не видя и не слыша, я поднялся, подошел к кустам и попытался развязать руки, но не удалось. Тогда я спустился через кусты под гору и попал на дорогу. Пройдя по ней некоторое время, опять отошел в кусты и там все-таки при помощи сука в дереве развязал веревку. Сообразив, что по дороге идти нельзя, подался прямо в тайгу. Кругом было темно.

Взойдя на противоположную сопку, я прилег под кустом и в полузабытье пролежал до тех пор, пока меня не пригрело солнце. После этого в ближайшем ручье помылся, выстирал сорочку, там же я зашил при помощи мелкого гвоздика порванные штаны. В это время нахлынул полосой дождь, и я решил идти погреться — примерно в километре стоял строящийся дом. На полдороге дождь перестал. Я к дому не пошел, а стал закуривать, но не оказалось спичек. Тогда я все же пошел к дому, который, как оказалось, строили колхозники. Попросил спички, закурил, сел посидеть. Они стали меня спрашивать: кто я, откуда и почему у меня кровь не только на лице, но и на затылке. Я им объяснил, что упал с вагонетки, но они не поверили и потребовали документы. Я хотел сперва отговориться, но это не помогло, и мне пришлось предъявить копию протокола обыска, и тогда меня колхозники отвели в Арковский сельсовет, а там жена председателя сельсовета, вызвала начальника ближайшего караула и меня сдали ему. Впоследствии я был доставлен на автомашине опять сюда, в Александровск, в управление НКВД.
ВОПРОС: Что вы говорили колхозникам 1 сентября 1937 года?

ОТВЕТ: О том, что меня расстреливали, я никому не говорил, ни колхозникам, ни кому-либо другому.

ВОПРОС: Посылали ли вы кому-либо телеграмму или записку о том, что вы подвергались расстрелу?
ОТВЕТ: Никому никаких записок и телеграмм не посылал».

Из показаний свидетеля Кучинского:

«Мне известен случай, когда бывший начальник областного управления НКВД Дреков брал показания от бежавшего из-под расстрела в сентябре 1937 года. Один из убитых, по фамилии Иодко, оказался не убитым. Дреков взял от Иодко показания еще на каких-то поляков и приказал его расстрелять. Что и было проделано мною совместно с прокурором Крутиковым.

Затем Дреков приказывал брать показания перед расстрелом у осужденных Неумержицкого, Дурбиша и ряда других. Он давал установку, что именно написать, осужденные это выполняли, а после отобрания показаний людей расстреливали».

Докладная записка от помощника оперуполномоченного Кировского районного отдела НКВД-Слизских Петра Терентьевича особоуполномоченному управления НКВД по Хабаровскому краю тов. Касьяну (дата отсутствует):

«В мае 1938 года в Дербинск приехала следственная группа под руководством Дрекова и старшего уполномоченного особой группы лейтенанта Гершевича в составе Кучинского, Юрило, Сурина, Нарусона и Драчева. Дреков мобилизовал в помощь этой опергруппе всю школу младших лейтенантов. Провел совещание — и начали арестовывать по нескольку человек сразу. Дреков написал один протокол, размножил его и раздал новичкам в качестве образца: «Вот так надо оформлять арест».

Арестованные показаний не давали. Тогда лейтенант Гершевич надевал на людей наручники, жал им руки, избивал их. То же самое заставлял делать и меня, после чего люди давали показания. Арестованные плакали и кричали, а другие, слыша это, признавались, лишь бы их не заводили в кабинет Гершевича».

Так расправлялись с крестьянами. «Основанием» для ареста служили липовые справки сельсовета о том, что люди якобы когда-то являлись кулаками. Именно крестьяне — после партийных, советских и хозяйственных кадров — в первую очередь становились жертвами репрессий. Такова, надо полагать, логика геноцида: если хочешь истребить народ, убей вначале тех, кто его кормит.

Затем, «по порядку номеров», шла интеллигенция. Вот выписка из рапорта сотрудника НКВД Якимова (от 14 апреля 1939 года):

«В 1938 г. был арестован красноармеец Парфенов за то, что когда-то на материке судился и, кроме того, вел разговор о намерении припрятать наган и взять его после демобилизации. На допросе Парфенова избили и взяли (поскольку до армии он в Охе был инструктором школы) показания о наличии в этом городе «шпионско-повстанческой группы» среди учителей. Затем его срочно отправили самолетом в Оху для «доделки» показаний. В результате были арестованы молодые учителя Яковлев, Mepкypьeв, пионервожатый Грищенко и их «руководитель» Аристархова».

Годом раньше, свидетельствует Якимов, арестовали якобы за антисоветскую агитацию некоего ученика, фамилию которого здесь называть не стоит. Был это парень весьма невысоких умственных способностей. Дреков стал лично его допрашивать. Но что возьмешь с человека, если он не в состоянии даже написать, как следует требуемый «диктант»? Дреков сам изобразил «показания» ученика, в результате чего последовал арест Шумейко, Золотова, Кайданова и других педагогов. Всех их допрашивал специально привлеченный для этого дела следователь Кобзан. Он применял наручники, «стойки» и прочие пытки. Дреков по два-три раза ездил к Кобзану в порт, где проходило следствие, для «практического руководства». Обещал подчиненному в случае успеха орден. В итоге родилась «шпионско-повстанческая организация» среди учителей Александровска.

Был арестован и племянник «врага народа» девятиклассник Золотов. Не сломавшийся на допросах, он впоследствии храбро воевал, был на советской и партийной работе. И, между прочим, писал стихи. Он и сейчас их пишет. Николай Емельянович много работает в общественной комиссии по восстановлению справедливости в отношении жертв сталинских репрессий. Возможно, свой литературный дар он использует и для того, чтобы описать пережитое в дрековских застенках. Тогда мы узнаем гораздо больше, чем могут рассказать скупые строки документов.

Выше уже говорилось о том, что «дрековщина» крепко отдавала шовинистским (если не сказать — национал-социалистским) душком. Видимо, такова эволюция любого диктаторского режима: на определенной стадии своей «зрелости» он неизбежно обрушивает меч на головы всех и всяческих «инородцев». Жертвой подобной, с позволения сказать, политики стал, к примеру, бедняга Иодко. Но приведем и другие факты. В одном из своих рапортов Якимов пишет следующее:

«Очень сильно были разгромлены кадры народов Крайнего Севера. Дрековым был объявлен лозунг:

«Все нивхи и эвенки — японские шпионы и повстанцы». Он неоднократно ставил перед руководством вопрос о выселении этих людей с Сахалина как «неблагонадежный элемент, представляющий реальную угрозу». Показания от коренного населения было брать очень легко, так как оно сплошь неграмотно. За разгром национальных меньшинств Дреков неоднократно восхвалял коменданта Ногликской комендатуры Рябкова. Сейчас в Восточно-Сахалинском, Ногликском, Александровском и Широкопадском районах не осталось ни одного нивха или эвенка, могущего свободно говорить по-русски.

Китайцев арестовывали всех подряд — без оперативных списков и установочных данных. Просто работники НКВД по заданию Дрекова приходили на базар и оттуда приводили людей в областное управление. Через три часа уже были готовы «показания о шпионаже и повстанчестве». Так была создана «шпионская организация» в количестве нет Гершевича».

В документах есть любопытная деталь, раскрывающая нехитрую механику столь быстрого «успеха» следователей. Когда перепуганных, абсолютно ничего не понимающих китайцев заключали под стражу, в тюремной камере их поджидал так называемый «Василий Иванович» — тоже китаец, но сравнительно грамотный, даже образованный, прекрасно говорящий по-русски. Ему ничего не стоило убедить «друзей по несчастью» в том, что надо не перечить следователю, а признаваться во всем, чего он пожелает.

Впрочем, «подсадные утки» использовались не только против нацменьшинств — этот старый, как мир, прием дрековцы применяли широко, что давало в комбинации с пытками немалый эффект. Кроме того, аппарат НКВД имел «штатных» свидетелей. Они подписывали «показания» на людей, которых в жизни не видывали. Бывали случаи, когда они по целым суткам торчали в НКВД («со своим хлебом», как сказано в документах), ходили из кабинета в кабинет, спрашивая у следователей — не надо ли подписать какой-либо протокол? В Охе, к примеру, этим подлым ремеслом занимались некие Насильников, Даютов, Бакланов и Сафронов. В деле Дрекова имеется протокол допроса Насильникова, в котором тот признается, что дал «втемную» показания на 25 человек.

Но мы отвлеклись от «национальной» темы. Из множества эпизодов, имеющихся в деле Дрекова, приведу лишь два, которые, на мой взгляд, окрашены особым трагизмом.

Командиром отдельной тяжелой батареи Александровской маневренной группы служил капитан Петерсон. Его арестовали за то, что по национальности он был латыш.

Вот как описывается в документах этот арест. Прямо среди рабочего дня в кабинет Петерсона входит Гершевич, заводит с капитаном какой-то отвлеченный разговор. Вдруг подает условный знак, и в кабинет врываются с криком «Стой! Ни с места!» три оперативника. Уводят Петерсона под дулами наганов.

Человек был настолько чист перед богом и людьми, что даже «Шемякин суд» тридцать седьмого года счел возможным его освободить. Петерсон вышел из Хабаровской тюрьмы и ... умер через сутки в общежитии НКВД от разрыва сердца.

В начале 1938 года был арестован мастер пивоваренного завода Кейшник. Чтобы сделать из него «немецкого шпиона», Кейшника непрерывно держали на ногах, лишая сна, целых полмесяца! Допрашивали посменно человек пять — следователь Щипун, оперуполномоченный Соловьев и другие, фамилии которых свидетель не помнит. Не вынеся мучений, Кейшник каким-то образом умудрился перерезать себе вены на левой руке. Дреков приказал надеть ему наручники — прямо на открытую рану. Кейшник подписал «признание» и уже на следующий день нашел, наконец, покой в могиле.

Но не следует думать, что дрековская Фемида всегда подчинялась какой-то определенной, хоть и донельзя извращенной логике. Она была не только слепа, но и, можно сказать, лишена рассудка. Людей арестовывали «просто так» — лишь бы дать спущенную Дрековым «контрольную цифру».

«Ассенизатором и уборщиком в погранотряде был некий Наливайко. Неграмотный, забитый и очень глупый человек. Из него сделали «участника шпионско-повстанческой группы», якобы существовавшей в артельном хозяйстве отряда.

В 1937 году плотник Горопаев (ранее работавший в органах НКВД, но затем уволенный) сообщил, что в Дуйском распадке проживает старик по фамилии Окладников, который намеревается совершить терракт против Дрекова, Ульянского и начальника тюрьмы Котика. Окладников был арестован, дал показания о своей прошлой деятельности карателя, но факт подготовки терракта не подтвердил. Был осужден «тройкой» и расстрелян, но также был расстрелян (!) и заявитель Горопаев».

А если к человеку была хоть самая малая, даже чисто формальная зацепка — «энкаведешники» воспринимали это как дар божий, ниспосланный с небес. Вот уж где они могли показать свой «высокий класс»!

Цитируем:

«Председатель Широкопадского райисполкома Петр Васильевич Горбачевский на областной партийной конференции в своей автобиографии заявил, что он, будучи в Ленинграде, работал в экспортной фирме (немецкой) «Контролько». Присутствовавший при этом Ярцев* рядом заданных вопросов «показал» чуть ли не на принадлежность Горбачевского к этой якобы шпионской фирме. Дреков без санкции прокурора арестовал Гербачевского и сразу же взял его на допрос. После шестичасового избиения Горбачевский дал показания о своей мнимой принадлежности к немецкой разведке и право-троцкистской группе, существовавшей якобы в Широкопадском районе...».

____________________________________________________________________________

Виктор Владимирович Ярцев» — начальник XI отдела УГБ СССР, майор госбезопасности. Прибыл на Сахалин согласно решению ЦК ВКП (б) в качестве правительственного комиссара 12 апреля 1938 года.

В показаниях Долгова, бывшего партийного работника (протокол допроса от 28 июня 1939 года) сказано: правительственного комиссара на Сахалине окружили «жуткое подхалимство и угодничество. Портреты Ярцева одинакового формата с портретами вождей проносили на демонстрациях вместе с портретами вождя народов Сталина*.


Tags: палачи, политические репрессии, сталинизм, чк-огпу-нквд
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments