d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Categories:

Беломорканал: литература и пропаганда в сталинское время ч.3

http://d-v-sokolov.livejournal.com/110850.html - ч.1
http://d-v-sokolov.livejournal.com/111214.html - ч.2
ПОГОДИН И ЕГО КОМЕДИЯ О БЕЛОМОРКАНАЛЕ


1. Среди участников поездки был Николай Погодин (1900—1962), журналист «Правды» и драматург. Пьесы об индустриальных стройках первой пятилетки принесли ему раннюю известность. В списке авторов книги о Беломорканале его имя отсутствует, но уже до начала поездки он пишет своей жене: «…Мне поручено написать кинопьесу или литературный сценарий на материале Беломорского канала... Дали мне день на раздумье. Подумал. А почему не поработать»101.

Михаил Булгаков отклонил сходное предложение102; он не принял также участия в экскурсии. Но по происхождению и образу мыслей Булгаков стоял особняком от нового общества, Погодин же был обязан этому обществу всем. Для него было естественным вновь поставить свое перо ему на службу. Шла ли речь при этом о Сталинградском тракторном заводе, как в его первой комедии «Темп» (премьера 1930 года), или о колхозной жизни, как в пьесе «После бала», также комедии (премьера 1934 года), или же о концентрационном лагере на Беломорканале — для Погодина это не составляло большого различия. Как можно предположить из его письма, Погодин был далек от того, чтобы возмутиться предложением или усомниться в нем; к тому же он мог рассчитывать на хорошую оплату103. Он реагирует, однако, без энтузиазма — для него это было повседневным заказом. Погодин принимается за работу и пишет не только киносценарий «Заключенные», но и пьесу «Аристократы»104. Он вновь избирает жанр комедии, соответствуя тем самым тенденции к легкому и светлому, выражающейся в советском театре 1930-х годов105 (ср. позже известное высказывание Сталина «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселей» из его речи перед стахановцами 17 ноября 1935 года).

Итак, в пропагандистскую кампанию вокруг Беломорканала был включен и театр. Это было не случайно. Во время первых пятилеток драма считалась особо подходящим литературным жанром для пробуждения массового энтузиазма. Сталин сам высказался на эту тему106: к началу 1930-х годов драма стояла на вершине официальной жанровой иерархии. Тем злободневнее становилась комедия Погодина. И его труд отнюдь не был единственным в своем роде. Один современник говорит о «добром десятке» пьес, написанных о Беломорканале107. От самого Погодина слышим другую цифру: цензурное учреждение по театрам (Репертком) сообщило ему, что на тему Беломорканала поступило «до двухсот пьес»108. По-видимому, авторы этих пьес были участниками прошедшего в эти годы драматического конкурса, для которого было написано в общей сложности 1200 текстов109. Можно предположить, что авторы этих произведений принадлежали к массовому призыву рабочих и колхозников, мобилизованных в рамках культурной революции с конца 1920-х годов РАППом для активного участия в литературной жизни110.

Среди пьес, написанных на тему Беломорканала, комедия Погодина была одной из немногих, дошедших до стадии постановки. И она была, с большим отрывом, самой успешной111. Премьера состоялась 30 декабря 1934 года в Реалистическом театре в Москве. Режиссером был Н.П. Охлопков. Его инсценировка описывается как «радостная» и «легкая»; сам Охлопков говорит о «спектакле-карнавале»112. У критиков его постановка находит самое широкое признание: по воспоминаниям бывшего директора Реалистического театра, это был «великолепный, блестящий спектакль, завоевавший шумный и заслуженный успех, единодушно признанный наиболее интересным и ярким спектаклем сезона <...> Это была победа! Полная, настоящая, безусловная»113. Вторую постановку пьесы осуществил в московском Вахтанговском театре режиссер Б. Захава114. Премьера состоялась 24 мая 1935 года. Среди зрителей находится Елена Булгакова, жена Михаила Булгакова. В своем дневнике она характеризует пьесу как «гимн ГПУ»115. По ее словам, кроме военных, среди публики находились многочисленные работники госбезопасности. В ложах видим: Л. Кагановича, члена Политбюро, близкого Сталину, Г. Ягоду, прежнего заместителя начальника ОГПУ и главу Беломорско-Балтийского проекта, ныне народного комиссара новообразованного учреждения НКВД; наконец, С. Фирина, вступившего в должность начальника лагеря на канале Москва—Волга.

В 1936 году Москва и Ленинград состязаются друг с другом в различных инсценировках комедии, не говоря уже о постановках в провинции116. Но в воздухе уже витало новое изменение политической ситуации. Вторая волна террора стояла на пороге, и советское руководство вновь почувствовало необходимость изменить свою пропагандистскую стратегию. Сотни тысяч арестованных — уже не «кулаки» или иные «классовые враги», а члены партии, павшие жертвой чистки. При таких обстоятельствах лагерная тема становится неподходящей117, то же самое относится к пропаганде «перековки» с ее обещанием примирения и надежды.

По-видимому, в эти годы книга о Беломорканале изымается из обращения118, сценическая карьера лагерной комедии Погодина также завершается119. Но лишь до поры. В 1956 году, после ХХ съезда партии и секретной речи Хрущева о преступлениях Сталина (затем зачитанной на бесчисленных партийных собраниях), в Советском Союзе возникает ностальгия по предполагаемой непорочности первых послереволюционных лет — по тем годам, когда социализм был еще свободен от «культа личности» и других «искажений». В пылу этих настроений вспомнили советские пьесы 1920-х и начала 1930-х годов120. Вместе с такими — различными — авторами, как Н. Эрдман, В. Маяковский, В. Вишневский и В. Киршон, заново чествуется и Погодин, среди прочего благодаря своим «Аристократам»121. Инициатором этого выступил не кто иной, как Бертольт Брехт122, в мае 1955 года, за год до своей смерти, находившийся в Москве по поводу вручения ему Ленинской премии мира. В первоначальной постановке Охлопкова пьеса появляется в сезон 1956/57 года в репертуаре московского Театра им. Маяковского и удерживается там в течение нескольких лет123.

Комедия Погодина имела успех также у зарубежной аудитории. На международных театральных фестивалях 1935, 1936 и 1937 годов, проходивших в Москве, она вызывала аплодисменты иностранных зрителей124. Известны переводы пьесы на английский125 и итальянский126 языки; упоминаются переводы на китайский, чешский и норвежский. Пьеса шла в Париже, Лондоне и Осло127. После войны она появляется также на немецком языке128.

2. Комедия Погодина — примечательный пример сталинской пропаганды129. В тематическом аспекте она представляет собой не более чем вариацию тем и идей, уже давно известных публике. Сходство с коллективной историей строительства Беломорканала простирается вплоть до мелочей сюжета. Привлекательность пьесы лежала в способе, каким преподносился уже известный материал.

Писатель отдает себе отчет в границах, поставленных его продукции не только в идеологическом, но и формальном смысле. Его ранние пьесы выказывают близость к поэтике авангарда130. Это еще ощущается в «Аристократах». Пьеса членится не только на акты (четыре), но и на «эпизоды», общим числом 24. Возникает быстрая череда композиционных единиц, которая напоминает технику фильма131. Этим подчеркивается актуальность темы; чувствуется не переводящий дыхания ритм первой пятилетки132 (ср. название первой погодинской пьесы, «Темп»). Этот эффект усиливается частой сменой мест действия и сюжетным построением, склонным к скачкообразности и эллипсису.

В общем, однако, Погодин избегает модернистских излишеств, которые шокировали бы цензоров и смутили зрителей. Так же как в истории строительства Беломорканала, в «Аристократах» поэтика авангарда существует лишь в виде остаточных элементов. Значительно более повлияла на пьесу та склонность к литературной традиции, особенно к классицизму XVIII века, которая столь характерна для социалистического реализма133. Пьеса имеет начало, середину и конец; несмотря на скачкообразные переходы, фабуле легко следовать. То композиционное единство, которое создавало «романный» характер книги о Беломорканале, подчеркивается здесь контрастом и повторением. Комедия, как и следует ожидать, завершается счастливым концом. В ней действуют 48 персонажей; есть массовые сцены. Все же Погодин использует центральную фигуру, которая возвышается над своим окружением и развитие которой он тщательно мотивирует, заботясь о правдоподобии. Дидактическая направленность пьесы часто выражается в форме сентенций; между добром и злом прочерчена отчетливая граница. При всем том пьеса имеет развлекательный характер и соответствует горацианскому принципу docere aut delectare.

В противоположность некоторым своим коллегам Погодин знает, что сцена не самое подходящее место для того, чтобы вдаваться в технические тонкости процесса производства134. В его пьесе история строительства канала присутствует лишь в качестве фона, на котором совершается развитие персонажей. В центре пьесы стоят уголовники — убийцы, воры и проститутки. Они презирают работу, они «аристократы» пьесы. Один из них — герой-индивидуалист, авантюрная фигура с говорящим именем Костя-капитан, написанная в традиции благородного разбойника: клише призвано апеллировать к известному и смягчить шок, который могло вызвать появление убийц и проституток на сцене; той же цели служит плутовской комизм. Эффектный контраст воровскому миру образуют «вредители» из до-революционной интеллигенции. Один из них, инженер Боткин, — настоящий аристократ с элегантными манерами. Обе группы вводятся как закоснелые враги советской власти. Главный интерес пьесы состоит в том, как они в конце концов становятся лояльными советскими гражданами. В начале обе группы враждебно противостоят друг другу. В счастливом финале они объединяются в содружество. Трудно не заметить идеологического смысла этой картины: мы видим бесклассовое общество под знаменем социалистического труда.

Таким счастливым финалом мы обязаны энтузиазму социалистического строительства, который охватывает заключенных против их воли. Вдумчивая педагогика ОГПУ вновь играет большую роль. Самый высокопоставленный из работников ОГПУ предстает как воплощение советской власти вообще — он не имеет имени, а фигурирует лишь как «начальник». Он, «советский генерал» с «тремя ромбами» в петлицах135, не жалеет времени на хлопоты с перевоспитанием: в многочасовых разговорах он направляет уголовницу Соню на путь истинный. Тот же эпизод встречаем в докладе Погодина на Первом съезде советских писателей, при дословном повторении соответствующего диалога. В своем докладе Погодин рассказывает о поездке на Беломорканал, в центре рассказа стоит начальник лагеря С. Фирин. «Начальник» в пьесе намекает таким образом на реальное лицо, которое имеет при этом все причины чувствовать себя польщенным136. Подобные ссылки на реальность возможны и у других персонажей: зрителям должно стать ясным, насколько близка к действительности эта комедия о лагерной жизни.

Той же цели служит языковая дифференциация диалога в соответствии с социальным статусом персонажей. В общей сложности этот прием, однако, менее характерен для пьесы, чем стремление к эффекту137. Особенно красочно изображение уголовного мира. Именно ему пьеса обязана большой частью своей занимательности. Публика может вволю повеселиться над экзотическим блатным языком персонажей, поразиться виртуозностью карманного мошенничества, почувствовать озноб от жестокости. На сцене учат мастерству смертельного удара; истекая кровью, главный герой увечит себя. Когда «начальник» спрашивает уголовницу Соню, убивала ли она, звучит ее «открытый и ясный» ответ: «Конечно, да»138. Писатель не скупится и на эротические мотивы: за картежным столом уголовники ставят на карту женщину; позже Косте-капитану удается под покровом ночи пробраться в женский барак. При всем том пьеса в высшей степени сентиментальна; можно было бы назвать ее социалистической мелодрамой. Любовная история между Костей-капитаном и мещаночкой-заключенной рушится из-за социальных предрассудков. В пьесе проливается много слез — в закоснелых врагах советского общества таким образом выявляется здоровое ядро. Когда один из «вредителей» глядит на фотографию своей матери, его охватывает боль: «Увижу ли я тебя, моя бедная мать! (Заплакал)»139. Заключительная сцена особенно чувствительна. Убийца Соня борется с обуревающими ее чувствами и не может говорить. Костя-капитан прерывает свою речь, чтоб утереть слезы. Преступник Алеша читает собственные стихи. Они трогательны своей безыскусностью: его прежняя жизнь кажется ему «черной ночью», «страшным сном», теперь он «снова рожден», «от радости слезы текут»140.


«БЕЗ ОЩУЩЕНИЯ ТЯЖЕСТИ НА ДУШЕ»?

Подобное искусство не на всякий вкус. Однако один американский исследователь подчеркивает «реализм» пьесы, констатируя «достаточную степень психологического правдоподобия»141. А в свое время лондонская газета «Таймс» указывала на эстетические качества погодинской комедии: несмотря на «грубую пропаганду», пьеса остается «сильной и захватывающей»142. Можно предположить, что «грубая пропаганда» также не мешала советской публике, с таким удовольствием смотревшей «Аристократов». Она уже научилась наслаждаться постановкой независимо от идеологического содержания пьесы143.

Правда, остается неизвестным, насколько распространено было такое ориентированное на форму восприятие, а также в какой степени оно было типично. То, что британский рецензент и Е. Булгакова воспринимают как «грубую пропаганду», было ожидаемым и поучительным подтверждением давно известных фактов для других людей. И именно они составляли зрительскую массу, которую Погодин своей пьесой поразил в самое сердце: не стоящие особняком одиночки, а лояльные советские граждане — не в последнюю очередь тот слой выдвиженцев, присутствовавших вместе с Е. Булгаковой на премьере пьесы. Как уже упоминалось, это был социальный тип, который воплощал сам Погодин: происходивший из низших слоев, переживший тяжелую юность, он лишь после революции получил возможность раскрыть свои возможности и подняться по ступенькам социальной лестницы144.

Советскому театру 1930-х годов в целом приходилось рассчитывать на новый тип публики — публики, чьи притязания и ожидания Погодин учел не только в идеологическом, но и эстетическом аспекте: его склонность к эффекту и штампу имеет общественно-историческое измерение. Эта новая публика заняла место того дореволюционного образованного сословия, которое восхищалось сдержанностью и нюансами сценического искусства Чехова. Советская публика 1930-х годов была иного рода. Она состояла не только из тех высокопоставленных функционеров, офицеров и чинов НКВД, о которых сообщает Е. Булгакова, но и из рабочих и солдат, которым был отныне открыт доступ к культуре, прежде апроприированной другими слоями общества145.

В 1934 и 1935 годах эта новая публика еще могла думать, что стоит на стороне победителя. Она могла быть в плену представления, будто «меч революции» угрожает лишь неприятелям: вредителям, кулакам, другим классовым врагам. Тот, кто верно следовал линии партии и избегал контактов с политической оппозицией, мог чувствовать себя в безопасности: время не знающего разбора террора, который разразится во второй поло-вине 1936 года, еще не пришло. Такой публике Погодину не нужно было объяснять, по каким причинам оба священника из его пьесы были приговорены к исправительным работам: было вполне достаточным просто объявить их в списке действующих лиц «изуверами». Эта публика была также готова принять сильно приукрашенное воспроизведение жизни концентрационного лагеря и задавить в себе все сомнения, которые могли возникнуть из информации, полученной из устных источников.

Mutatis mutandis публика пьесы Погодина находилась в том же положении, что прежде писатели—посетители Беломорканала: там писатели были такой же публикой, там также требовалось уверовать в постановку. И если зритель в принципе был готов к этому, все происходило без особых сложностей: декорации Беломорканала были выстроены с не меньшей тщательностью, чем декорации Реалистического театра. Кроме того, поездка писателей состоялась лишь после открытия канала — то есть во время, когда масса заключенных уже была переброшена с Беломорканала на строительство канала Москва—Волга.

Об успешном «втирании очков» экскурсантам много позже пишет актриса Тамара Иванова, сопровождавшая своего мужа, Всеволода Иванова, во время путешествия по Беломорканалу. В газетной статье 1989 года она вспоминает: «Показывали для меня лично и тогда явные “потемкинские деревни”. Я не могла удержаться и спрашивала и Всеволода, и Михала Михалыча Зощенко: неужели вы не видите, что выступления перед вами “перековавшихся” уголовников — театральное представление, а коттеджи в палисадниках, с посыпанными чистым песком дорожками, с цветами на клумбах, лишь театральные декорации? Они мне искренне отвечали (оба верили в возможность так называемой “перековки”), что для перевоспитания человека его прежде всего надо поместить в очень хорошую обстановку, совсем не похожую на ту, из которой он попал в преступный мир. — А среди уголовников были, несомненно, талантливейшие актеры. Они такие пламенные речи перед нами произносили, такими настоящими, по системе Станиславского, слезами заливались! И пусть это покажется невероятным, но и Всеволод и Михал Михалыч им верили. А самое главное, хотели верить!»146

Слезы уже известны нам по пьесе Погодина. Другое сходство касается состава заключенных. У Погодина крестьяне были лишь побочными персонажами. Здесь о них вообще не упоминается — Т. Иванова говорит лишь об уголовниках: для участников экскурсии это было более безобидным. В конечном счете она приходит к следующему суждению: участники экскурсии были «политически слепы» или «наивны», но не «подлы» или «трусливы»147. Т. Иванова стремится защитить своего мужа, себя и свое поколение. Поэтому ее воспоминания стоит читать с долей скепсиса. Действительно, ее воспоминания передают, как мы увидим позже, несколько упрощенное представление; в существенной части они, однако, подтверждаются другими свидетелями.

Один из них уже многократно цитировался: Александр Авдеенко. Как и Погодин, он всем был обязан советскому режиму. Для молодого писателя рабочего происхождения (род. 1908), только что опубликовавшего свое первое произведение, приглашение Горького участвовать в экскурсии с такими знаменитостями, как Алексей Толстой, было радостным сюрпризом — это и впрямь была «большая честь».

Авдеенко также сообщает о посыпанных песком дорожках и цветниках148. В беседах писателей с заключенными прозвучал, однако, и диссонанс. Один из заключенных был узнан экскурсантами — это был поэт Сергей Алымов. Посреди разговора с бывшими коллегами он чувствует себя не в состоянии выдержать свою роль и разражается рыданиями. Вездесущий начальник лагеря Фирин и тут оказывается рядом. Один из присутствующих литераторов просит его походатайствовать о сокращении срока заключения Алымова. Ответ звучит так: «Уже скостили. Скоро Алымов вернется в Москву»149. Алымова действительно освободили и даже предоставили ему возможность участвовать в создании истории строительства канала — в списке авторов находим его имя.

Как сообщает Авдеенко, во время поездки произошло еще несколько инцидентов. На обратном пути Валентин Катаев жалуется Фирину, что экскурсия получилась такой короткой: за несколько дней трудно составить верное представление о канале. Ему тотчас же предоставляют возможность возвратиться и провести еще некоторое время на канале. (Эта задержка не помешала Катаеву позднее принять участие в работе над книгой.) Еще до своей жалобы он упрямствовал в вопросах: были ли при строительстве погибшие, где они похоронены?150 При сходных обстоятельствах неудовольствие не только Фирина, но и прочих писателей вызывает Мирский: в веселом и миролюбивом настроении, царившем во время экскурсии, такие вопросы воспринимались как бестактность. Мирский высказывает сомнение в официальном образе Беломорканала также в личном разговоре с Авдеенко. Молодой Авдеенко неприятно удивлен и чувствует себя неловко151.

Через год Авдеенко на несколько месяцев командируется на канал Москва—Волга. Ягода, руководитель НКВД, лично вникает в дело и приказывает писателю во время пребывания на канале носить униформу офицера госбезопасности. Как уясняет себе Авдеенко, форма должна была помешать ему вступать в непосредственный контакт с заключенными. Ему удается, однако, преодолеть этот заслон; под впечатлением своих разговоров с заключенными он начинает сомневаться в официальной версии состояния дел. Это не ускользает от внимания начальника лагеря Фирина, и он разгневанно отсылает его домой152. Как выясняется, этот эпизод позже приведет к «отлучению» (так называются воспоминания Авдеенко).

Что касается поездки писателей по Беломорканалу, то Авдеенко не оставляет сомнения в том, что «втирание очков» посетителям, включая его самого, было успешным, несмотря на все инциденты. Дальнейшее свидетельство такого рода исходит от Константина Симонова. В воспоминаниях, которые он продиктовал в 1979 году и которые были опубликованы позже, во время перестройки, среди прочего Симонов рассказывает о своей юности. Пропаганда Беломорканала произвела на него такое сильное впечатление, что он пишет о нем поэму. Он пытается ее опубликовать, но качество поэмы оказывается ниже уровня даже того времени. Без награды за труды молодой поэт, однако, не остается: ему предоставляется командировка на Беломорканал, где он получает возможность в течение месяца собирать впечатления из первых рук.

Так же как и участники экскурсии, молодой Симонов посетил канал лишь после его открытия, и как и Т. Ивановой, ему удалось увидеть только уголовников, к тому же приговоренных к кратким срокам заключения. Как он сообщает позже, его общее впечатление было положительным: «Допускаю, что я был поглощен своим, поэмой, стихами, вообще был еще, как говорится, молод и глуп, но из этой странной, на нынешний взгляд, лагерной командировки я вернулся без ощущения тяжести на душе»153.

Такая формулировка могла бы прозвучать и из уст Авдеенко. Но как обстояло дело с ощущениями Катаева или Мирского? И что происходило в душе Алымова, когда он вместе с другими авторами работал над официальной историей Белбалтлага? А Шкловский? Он знал, что одним из заключенных Белбалтлага был его брат, филолог Владимир Шкловский. По словам дочери, Шкловский согласился войти в авторский коллектив только потому, что хотел спасти жизнь брата154. Он и выказывает особое рвение: как видно по оглавлению книги, Шкловский принял участие в большем количестве глав, чем кто-либо из авторов155. Впрочем, и без брата он имел достаточные основания искать снисхождения начальства: позиция Шкловского, бывшего эсера, эмигранта, одного из вождей формальной школы, была особенно уязвима156. Что же касается его брата, то в 1933 году он был действительно освобожден, однако в 1937 году вновь арестован и вскоре расстрелян157.

Как можно заключить, Шкловский, Алымов, а также некоторые другие писатели участвовали в пропагандистской кампании под внешним давлением, вопреки собственному убеждению. В континууме психологических возможностей, о многообразии которого можно лишь догадываться, это был, однако, лишь крайний случай. В большинстве случаев границы между ложью, самообманом, нежеланием знать и наивной верой с трудом различимы. В завершение предоставим слово еще двоим посетителям канала: бывшим «попутчикам», писателям Вере Инбер и Михаилу Пришвину.

В 1960-х годах В. Инбер публикует выдержки из своих дневников и рабочих тетрадей. К тому времени, после ХХ партийного съезда и антисталинской речи Хрущева, а также после легальной публикации «Одного дня Ивана Денисовича» Солженицына, писательница еще не чувствует необходимости опустить из отобранного для печати дневниковую запись о своем участии в коллективной поездке на Беломорканал. В этой записи, воспроизводимой ею безо всяких комментариев, она не выражает ни тени сомнения в официальной версии — она поражается каналу как созидательному подвигу и находит лагерную газету «Перековка» «необычайно интересной»158.
Tags: ГУЛАГ, сталинизм
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments