d_v_sokolov (d_v_sokolov) wrote,
d_v_sokolov
d_v_sokolov

Categories:

Беломорканал: литература и пропаганда в сталинское время ч.1

Иоахим Клейн

В России и сегодня популярен сорт папирос, носящий название «Беломорканал». Он напоминает о гигантском техническом проекте раннего сталинизма — о Беломорско-Балтийском канале, который по длине превзошел Панамский и Суэцкий каналы и был прорыт в рекордно короткие сроки, за двадцать месяцев: блестящее свершение из героической эпохи первых пятилеток1.

Такова версия советских властей. Однако после солженицынского «Архипелага ГУЛАГ» ясно, что героический эпос о Беломорско-Балтийском канале есть миф — он базируется на пропагандистской лжи, продолжающей жить в торговой марке папирос. Российский художник П.А. Белов (1929—1988) написал на эту тему картину. Она называется «Беломорканал» и датирована 1985 годом2. Посреди скудного ландшафта из грязной зелени и колючей проволоки лежит — шокирующе выделяясь своим цветом и очертаниями — пустая пачка папирос «Беломорканал», характерно раскрашенная голубым, белым и розовым. Пачка эта чудовищных размеров и служит бараком: оторванный угол — вход, куда вливается бесконечная очередь безликих арестантов.

Беломорканал ныне ассоциируется, и впрямь, не с блеском героического свершения, а с огромным концентрационным лагерем — Белбалтлагом3. Число находившихся в нем, по официальным данным, превышало 100 000 человек4. В значительной части это были уголовники, но также и большое число политических заключенных. По меркам правового государства это были невиновные люди, прежде всего крестьяне, так называемые кулаки, в ходе коллективизации лишенные своих хозяйств и загнанные в рабочие лагеря. Кроме лиц духовного звания и прочих «классовых врагов», среди политических заключенных находились также представители дореволюционной интеллигенции — главным образом инженеры и экономисты, которых, начиная с «Шахтинского дела» 1928 года, приговаривали по ложным обвинениям в саботаже как вредителей (по ассоциации с насекомыми-вредителями). Условия жизни Белбалтлага были нечеловеческими: в климатических условиях Приполярья, на голодном пайке, заключенные обязаны были выполнять чрезвычайно высокие нормы выработки. Число жертв, по оценке одного историка в 1990 году, составляет около 50 000 5.

В своей картине П.А. Белов противопоставляет ужасам Беломорканала безразличие повседневности. Этим он вкладывает свою лепту в антисталинское просвещение периода перестройки и продолжает дело, начатое Солженицыным и другими. С тех пор в России о преступлениях сталинского времени написано много. Предлагаемая здесь читателю работа посвящена истории культуры сталинского времени. В центре внимания находится Беломорканал как предмет пропаганды; особое внимание уделяется роли, предписанной литературе и писателям. Ниже станет видно, насколько успешной была литературная пропаганда, связанная с Беломорканалом. При каких предпосылках она могла вызвать такой резонанс? И что в свое время побудило писателей к участию в ней?



ПРЕДЫСТОРИЯ



В истории советских концентрационных лагерей6 1929 год знаменует начало нового этапа: массовые репрессии против русского крестьянства, противящегося коллективизации, приводят к резкому увеличению числа заключенных. Порядки, с самого начала царившие в советских лагерях, не могли более замалчиваться. Некоторым заключенным удался побег за границу, и с конца 1920-х годов в Западной Европе и Америке стали достоянием гласности многочисленные сообщения об условиях в советских лагерях7. Влиятельные голоса призывали к бойкоту экспортных товаров, производившихся заключенными.

Советское правительство встревожено и реагирует газетной кампанией. 4 января 1931 года на второй странице «Правды» появляется полемически окрашенная заметка на эту тему, на протяжении следующих недель и месяцев сходные материалы множатся, пока в конце концов газетные страницы изо дня в день не переполняются опровержениями и «спонтанными протестами населения». Главный тезис все тот же: существование принудительных работ в Советском Союзе отрицается — некий «антисоветский фронт» якобы занят распространением «грязной клеветы» и «гнусных басен о “принудительном труде” в СССР»8.

Поворотным пунктом этой кампании является речь Молотова (председателя Совета Народных Комиссаров СССР с 1930 года) от 8 марта 1931 года. Теперь стратегия полного отрицания отменена. Если Молотов и далее отрицает существование принудительного труда в Советском Союзе, то это касается лишь экспортных отраслей экономики. В других секторах на-родного хозяйства, действительно, труд заключенных применяется: скажем, при строительстве дорог и железнодорожных линий. Тон речи самоуверен: «Мы делали это раньше, делаем теперь и будем делать впредь. Это выгодно для общества. Это полезно для преступников, ибо приучает к труду и делает их полезными членами общества». Лагерную жизнь Молотов обрисовывает в радужных тонах: «К позору капитализма многие и многие тысячи безработных позавидуют сейчас условиям труда и жизни заключенных в наших северных районах». Представителей международного пролетариата приглашают убедиться в этом собственными глазами9. Еще до выступления Молотова в лагерях, намеченных для посещения иностранных наблюдателей, начались лихорадочные приготовления10. Наблюдатели осматривают лагеря, советская пресса сообщает об их положительной реакции11.

В своей речи Молотов перечисляет те строительные проекты, где действительно использовался труд заключенных. Среди прочего читаем: «Особое значение имеет развертывающееся теперь в Карелии строительство Балтийско-Беломорского канала». Насколько мне известно, это первое публичное упоминание этого проекта. Повсеместно повторяется, что он восходит к «инициативе тов. Сталина» 1930 года12. Заседание Политбюро 5 мая 1930 года утверждает проект13, 18 февраля следующего года он ратифицируется Советом труда и обороны (СТО); через две недели Молотов держит свою речь. Фактическое начало работ, примыкающих к фазе планирования и изысканий на местности, приходится на ноябрь 1931 года. 20 июня 1933 года — двадцать месяцев спустя — канал принимается в эксплуатацию.

Решение о применении принудительных работ при строительстве Беломорканала было принято рано; на это указывает заметка Сталина, сделанная на уже упомянутом заседании Политбюро от 5 мая 1930 года14. Причины такого решения распознать несложно. В 1920-е годы в Советском Союзе царила безработица15. Политика форсированной индустриализации первого пятилетнего плана изменила положение дел, и уже к 1930 году рабочей силы стало не хватать. В этой ситуации концентрационные лагеря с их стремительно возросшим числом заключенных были напрашивающимся выходом.

Особое значение имели соображения финансового характера. Режим страдает от недостатка валюты, и это положение к началу 1930-х годов еще более обостряется. Мировой экономический кризис не оставляет в стороне и Советский Союз16. Другую важную роль играют внутриполитические причины, прежде всего коллективизация сельского хозяйства: к ее последствиям принадлежит не только катастрофический голод зимы 1932—1933 годов, но и резкий спад объема экспорта. Торговый баланс ухудшается, все большие сложности возникают с оплатой импортных товаров, необходимых для индустриализации. Ситуация еще более ухудшается к концу 1932 года, когда подходит срок выплаты ряда краткосрочных иностранных кредитов.

Планирование Беломорканала нужно рассматривать в этом контексте. Ввиду финансового кризиса, различимого уже в 1930 году, от гигантского проекта могли бы отказаться. Об этом шла речь17; но тому препятствовали, как кажется, не только политэкономические, но и военные соображения18. Во всяком случае, 9 июля 1930 года Сталин пишет в письме Молотову, что экономить нужно, где только возможно, но отказаться от проекта было бы «преступлением»19. На заседании СТО 18 февраля 1931 года было решено, по причинам высокой стоимости, отказаться от первоначального плана и заново разработать проект20. В этой связи применение труда заключенных казалось легким выходом: их работа была дешева и могла заменить машины, которые в противном случае пришлось бы импортировать. В официальной истории строительства канала читаем: «Основными творческими факторами, определившими оригинальность идей проекта, были темп и дешевизна». Лозунг звучал так: «<...> ни копейки валюты»21. Экономили также на строительных материалах, таких, как железо и бетон. Их не хватало, и они должны были заменяться деревом, землей, торфом и др. Сложность заключалась и в тратах на аппарат охраны. И здесь пришлось экономить. С гордостью отмечается, что в Белбалтлаге введена система самонадзора: таким способом в огромном концентрационном лагере число работников ОГПУ было ограничено до 37 человек22.

В сравнении с другими стройками пятилетки историческое значение Беломорканала заключается в том, что здесь впервые была применена рабочая сила исключительно заключенных23. В ноябре 1931 года проект Беломорканала был передан в ведение ОГПУ и исполняющего обязанности его руководителя Г.Г. Ягоды24. Отныне служба госбезопасности стала играть ключевую роль в масштабном экономическом эксперименте: принудительный труд был с размахом опробован как производственный фактор; кроме того, требовалось показать миру, что Советский Союз может собственными силами осуществить индустриализацию, не прибегая к импорту с Запада, причем в рекордные сроки. Здесь отчетливо проступает то стремление побить все рекорды, перекрыть все достижения и закидать шапками, которое отличает советскую политику тех лет.

При всей победной пропаганде, о которой еще пойдет речь, этот эксперимент, как кажется, не полностью удовлетворил режим: необходимость работ по ремонту и расширению встала уже при открытии канала, и для посвященных не было секретом, что русло канала оказалось слишком мелким и мало подходило для военных судов25. Концепция строительства канала Москва—Волга, к которому приступили еще до завершения Беломорканала, была иной. Вновь массовым образом применялся труд заключенных — этот принцип доказал свою перспективность, — но на машинах здесь уже не экономили26. Также уже не заходила речь о рекордных сроках: хотя канал Москва—Волга (длиной 128 километров) был наполовину короче Беломорканала, его строительство длилось вдвое дольше, с 1932 по 1937 год27.



ПЕРЕКОВКА



Если не раньше, то со времени постройки Беломорканала труд заключенных определенно стал тем экономическим фактором, который должны были учитывать будущие пятилетние планы. Изменение пропагандистской стратегии стало потому неминуемым; начало ей кладет в своей речи Мо-лотов. Отрекаться от существования труда заключенных становилось со временем все труднее, да и незачем — подобная практика существовала и в других странах, например chain gangs в США. Лучше было переходить в наступление: можно было попытаться наполнить эту безрадостную тему позитивным содержанием и поставить ее в самый фокус новой пропагандистской кампании. Применение принудительных работ, которое обосновывалось прежде всего экономической необходимостью и которое на практике не принимало в расчет жизнь и здоровье заключенных, нужно было привести в соответствие с человеколюбивыми идеями революционной традиции и восславить как новое завоевание советского гуманизма.

Главной идеей этой новой пропагандистской кампании стало перевоспитание заключенных посредством продуктивного труда. В речи Молотова эта идея выражается лишь мельком. Потом воцаряется долгое молчание, так что у советской общественности, несмотря на эту речь, могло сложиться впечатление, что проект Беломорканала сначала держался в тайне28. Лишь в ноябре 1932 года, через год после начала строительных работ, «Правда» сообщила о «переделке людей» на Беломорканале29. Тем пока дело и ограничилось; в полную силу кампания заработала лишь поздним летом 1933 года по случаю открытия канала.

В течение прошедших веков в юридической практике западных стран применялось трудовое воспитание заключенных. В советской России этот метод также был известен30. Чтобы осуществить революционный разрыв со скверным прошлым, нужно было переосмыслить прежние формы наказаний. В новой республике практике царской юстиции не было места. Заключенный должен теперь не подвергаться наказанию, а совершенствоваться. Работать он должен был из воспитательных целей; экономические аспекты — второстепенны.

Западноевропейские идеи при перенесении в революционную Россию приобретают особый смысл. Цель перевоспитания усматривалась здесь не только в социальном переориентировании преступника: речь шла о создании Нового Человека, в котором нуждалось новое — социалистическое — общество. Своей убедительностью эта утопическая идея не в последнюю очередь обязана религиозной традиции, в которой она коренится31. В России 1920—1930-х годов она была широко распространена и неутомимо пропагандировалась и вне юридической сферы, в литературе и в быту32: перевоспитаны должны были быть не только заключенные, но и все население, поскольку оно в своих, еще дореволюционных воззрениях и привычках оставалось позади прогрессивного сознания партийной элиты.

Идея перевоспитания как основы гуманной системы уголовного права вначале переживает в молодом советском государстве период бурного расцвета. Однако вместо постепенного отмирания, как это ожидалось по букве официального марксизма, преступность в новом обществе резко растет. Идеалы прогрессивного судопроизводства дискредитируют себя, и в конце 1920-х годов советские правоведы отходят от принципа перевоспитания и требуют ужесточения репрессий. Прежние идеалы объявляются буржуазной ересью33. Этому соответствует ухудшение политического климата, наступившее с 1928 года, с концом периода нэпа. В атмосфере возобновившейся гражданской войны требуется уже не просто арест, но физическое уничтожение «врагов режима». Несколько лет подряд газеты почти ежедневно сообщают о расстрелах. Эти настроения обостряются на показательных процессах против инженеров и хозяйственников из дореволюционной интеллигенции. Перед зданием, в котором проходил процесс так называемой Промпартии, вечером 25 ноября 1930 года можно было наблюдать шествие полумиллиона человек, скандировавших кровожадные лозунги; надписи на транспарантах призывали к немедленному расстрелу «вредителей» и «классовых врагов»34.

Все это образует фон, на котором идея перевоспитания вновь вызывается к жизни, на сей раз пропагандистской кампанией, связанной со строительством Беломорканала: враги пролетариата должны теперь не уничтожаться, а участвовать в социалистическом труде, превращаясь в Нового Человека. Вопреки реальным обстоятельствам, царившим в советских лагерях, это были не только слова 35: кажется, что государственная верхушка еще испытывала в то время потребность обосновать массовое применение труда заключенных не только перед заграницей и советской общественностью, но и перед самой собой, причем граница между ложью и самовнушением была расплывчатой. Соответственно противоречивым был лагерный быт: с одной стороны, произвол и эксплуатация, о которых пишет Солженицын, с другой — усилия по педагогическому воздействию на заключенных, предпринимавшиеся лагерным руководством, с тем чтобы поднять их образовательный уровень и переменить их отношение к советскому государству. Как бы абсурдны и мучительны для заключенных ни были такие усилия, они все-таки предпринимались. В Белбалтлаге существовали многочисленные культурные учреждения — музей, театр, симфонический оркестр, лагерная газета. Она носила программное название «Перековка»36: ее задачей было перевоспитать заключенных Белбалтлага в лояльных советских граждан.

«Перековка» — ключевое слово в пропагандистской кампании, развернувшейся вокруг Белбалтлага. Насильственного характера метафоризм следовал идеалу «большевистской суровости» и вбирал в себя распространенные представления о «человеческом сырье» и «человеческом материале» как предмете революционной переделки37. Но оно обещало также до-срочное освобождение. 5 августа 1933 года «Правда» торжественно сообщает об открытии канала. На первой странице узнаем, что по этому поводу 500 заключенных освобождены и восстановлены в гражданских правах; что прежде уже освобождены досрочно 12 484 заключенных; что 59 516 заключенным сокращены сроки заключения. (Одним из досрочно освобожденных был Д.С. Лихачев, позднее известный исследователь Древней Руси38.)

Все это отвечало ослаблению напряженности политической атмосферы. После голодной зимы 1932/33 года теперь, летом 1933-го, можно было рассчитывать на хороший урожай: время кризиса и насильственного передела было, как можно было верить тогда, преодолено. В то же самое время политическое руководство завершает свой конфликт с «левой оппозицией» — Каменев, Зиновьев и другие признают свои ошибки и вновь принимаются в партию39: казалось, наступало время примирения и надежды. Советская политика получила некритическое отражение и в западной печати. Показательна в этой связи статья на первой странице «Нью-Йорк Таймс» от 5 августа 1933 года. Ее автором был Уолтер Дьюранти. В качестве иностранного корреспондента «Таймс» он выступал за дипломатическое признание Советского Союза Соединенными Штатами40. В своих сообщениях он пытается возможно более позитивно представить положение дел в Советском Союзе. В терминологии статья воспроизводит пропагандистские интенции советского правительства. Амнистия на Беломорканале комментируется здесь следующим образом: «В первую очередь она обозначает ослабление той классовой войны, которая сопровождала индустриализацию, и той ожесточенной борьбы за коллективизацию, которая велась в деревнях против кулаков и других врагов. Во-вторых, она показывает последствия хорошего урожая и чувство, что враги более не столь опасны. В конце концов, она является перед всей страной как оливковая ветвь “раскаявшемуся грешнику” — подтверждение, что советская власть может быть как беспощадной, так и мягкой».
Tags: ГУЛАГ, сталинизм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments