Previous Entry Share Next Entry
Леонид Федоров. Как придумали партию
d_v_sokolov
«Промпартии процесс, судебный процесс, состоявшийся в Москве в
конце 1930. Группа инженерно-технической интеллигенции...обвинялась в создании антисоветской
подпольной организации (так называемой Промпартии) в осуществлении в 1925—30 вредителъства в промышленности и на гранспорте. Обвиняемые были приговорены к различным срокам лишения свободы. В феврале 1936 ЦИК СССР удовлетворил ходатайство осужденных... об амнистии»
(Из Советского
энциклопедического словаря
1988 года издания)


Долог век «Краткого курса истории ВКП(б)», который клеймил «врагов народа»! За прошедшие годы смягчились, стали более расплывчатыми формулировки, но у огромной части общества по-прежнему сохраняется представление о деле «Промпартии» как о разоблачении вредительской организации.
Вышло так, что по долгу службы мне пришлось глубоко вникнуть в эту запутанную историю. Окончив морской факультет Военно-юридической академии, я через несколько лет, в январе 1955 года, стал военным прокурором одного из отделов Главной военной прокуратуры, занимавшихся пересмотром дел сталинских времен и реабилитацией, в том числе и посмертной. Помню большие очереди в приемной ГВП,
где люди часами стояли, чтобы попасть к военным прокурорам, передать жалобы, заявления, получить ответы.
Обвиняемый Рамзин дает показания

В один из январских или февральских дней 1955 года начальник нашего отдела полковник юстиции Горбашев (впоследствии генерал, прокурор Ленинградского военного округа) принимал в приемной жалобщиков. Вызвал меня. Я увидел моложавого мужчину лет пятидесяти в сером костюме. Горбашев представил нас друг другу. Посетитель оказался профессором, доктором химических наук Иосифом Борисовичем Раппопортом. Как прокурор отдела я должен был проверять его жалобу на необоснованность осуждения.
Иосиф Борисович ставил вопрос о восстановлении в партии, однако судимость не позволяла удовлетворить его просьбу. В связи с этим прошения о реабилитации вместе с персональным партийным делом хранились на контроле в отделе административных органов ЦК КПСС. Уже из краткой беседы с заявителем здесь же, на приеме, я понял, что мне предстоит проверка не обычного дела 1937—1938 годов (они тогда в основном нами пересматривались), а более раннего и, очевидно, более сложного.
Но действительность превзошла все мои предположения и ожидания.
Для того чтобы начать проверку жалоб Раппопорта я должен был тщательно изучить дело в 16 томов, составить подробный календарный план проверки.
Большинство протоколов допросов, очных ставок были записаны от руки следователем центрального аппарата ОГПУ Чертком, почерк которого с непривычки был совершенно непонятен. Первые дни и даже недели мне пришлось буквально расшифровывать иероглифы Чертка, разбирать протоколы буквально по
строчке, слову и даже отдельной букве.
Я почти на целый год влез в дело Раппопорта и других...
Рапопорт, а с ним еще около пятидесяти человек были осуждены по общему списку Коллегией ОГПУ в конце 1930 года за контрреволюционную деятельность в составе «Промпартии», причем Раппопорт И.Б. и другие — за участие в подготовке террористиских актов против руководителей партии и правительства.
Кроме признания вины в террористической деятельности Раппопортом и другими обвиняемыми, их вина подтверждалась подробными показаниями руководителя организации Л. К. Рамзина, других соучастников, заключением экспертизы и так далее.
Известно, что дело «Промпартии» было многократно упомянуто в «Истории КПСС» как один из первых громких процессов против организованной контрреволюции. Как проверять такое дело, как подвергать сомнению святая святых?
Очередь у входа в зал заседаний, где идет процесс "Промпартии"

Меня, послевоенного питомца Военно-юридической академии, ученика наших блестящих процессуалистов и криминалистов, свято верившего в социалистическую законность и ее высокие принципы, действенный прокурорский надзор, неприкосновенность личности и презумпцию невиновности, сразу поразил один документ в этом деле — выписанный в следственном отделе ОГПУ без всякой санкции прокурора ордер одному из оперуполномоченных ОГПУ на обыск и арест «всех подозрительных в Москве и Московской области». Но чем дальше я погружался в материалы, тем меньше приходилось удивляться...
Зная о Л. К. Рамзине в те годы очень мало, я, помню, решил все же кое-что выяснить о нем, помимо уголовного дела. Выписав из следственных документов его домашний адрес 1930 года, я как-то в обеденный перерыв нашел нужный дом и квартиру. Нажав на кнопку звонка, я, конечно, не рассчитывал на то, что увижу самого Рамзина или кого-нибудь из его семьи.
К моему немалому удивлению, дверь открыла еще не старая женщина, которая назвалась Эрой Багдасаровной Рамзиной. Однако муж ее, как выяснилось, умер
в 1948 году.
Естественно, в ходе проверки мне очень бы помогла беседа со следователем Чертком, пусть даже и бывшим. Но кто-то из сотрудников на Лубянке рассказал, что Черток в 1937 или 1938 году выбросился из окна, когда за ним пришли его же коллеги. Стало окончательно ясно, что получить подтверждение или опровержение обвинений из первых рук, от основных действующих лиц не удастся.
Необходимо было начать проверку с официально изданных к тому времени материалов о «Промпартии» и ее руководителе Рамзине. Эти публикации могли
лишь укрепить уверенность в безусловной виновности Рамзина и его сообщников, в том числе и Раппопорта.
«Промпартия», согласно этим источникам, насчитывала в своих рядах 2—3 тысячи членов, имела тщательно замаскированный центр. Вслед за Шахтинским процессом 1928 года на протяжении 1928—1930 годов были раскрыты вредительские организации «Промпартии» в ряде отраслей промышленности и на транспорте. Весной 1930-го руководство «Промпартии» было арестовано. На открытом судебном процессе в ноябре — декабре 1930 года все 8 обвиняемых признали свою вину, пятеро из них (Рамзин, Ларичев, Чарновский, Калинников и Федотов) были приговорены Верховным судом СССР к расстрелу, а трое (Куприянов, Очкин и Сытнин) — к 10 годам лишения свободы.
Президиум ЦИК СССР по ходатайству осужденных заменил расстрел 10-летним тюремным заключением и снизил срок наказания остальным.
В многочисленных подробных показаниях Рамзин полностью признал свою масштабную организаторскую контрреволюционную деятельность, но и рассказал о разветвленной сети «Промпартии», подготовке подразделениями контрреволюционного переворота, вредительстве и диверсиях. Он назвал
руководителей и членов этой преступной организации, в основном из числа своих сотрудников по Всесоюзному теплотехническому институту, видных инженеров-специалистов.
В материалах дела были протоколы допросов Рамзина, в которых он признал также, что руководство "Промпартии" и он лично готовили террористические
Красной площади во время праздничной первомайской демонстрации против Сталина, Куйбышева, Ворошилова и... Ягоды. С 1926 по 1934 год председалем ОГПУ был В. Р. Менжинский, его заместителем долгое время — Ягода, который к тому же замещал Менжинского в период его болезни. Известно, что еще до 1930 года в числе других чекистов Ягода был награжден орденом Красного Знамени за большие успехи в борьбе с контрреволюцией.
Рамзин признался, что, будучи директором Всесосоюзного теплотехнического института, завербовал в свою организацию молодого химика Раппопорта и поручил ему готовить взрывчатое вещество для производства кустарных бомб. Раппопорт подтвердил показания Рамзина, и оба они далее пояснили, что в лаборатории института было произведено около 500 взрывчатого вещества из селитры, серы,
угля. Затем, по их словам, на Сухаревском рынке были закуплены жестяные банки, в которые и положили взрывчатую смесь, подготовлены самодельные взрыватели. Всего же они таким способом изготовили 16-20 самодельных бомб. Даже неспециалист усомнится в реальности производства такого числа бомб
из 500 граммов «взрывчатки», по существу, обычного пороха.
Чтобы придать видимость научной обоснованности эти доказательствам, в 1931 году была проведена техническая «экспертиза». Пиротехник, ознакомившись с показаниями Рамзина и Раппопорта, на одном листе бумаги, без расчетов и рассуждений подтвердил, что действительно таким способом вполне возможно создать взрывчатое вещество, а при начинке им жестяных банок — пригодные для поражения людей бомбы.
Следователям было мало признаний Рамзина, и на последующих допросах ему все чаще ставился вопрос: неужели он считал вполне достаточным для совершения подготавливаемых террористических актов только эти самодельные, прямо скажем, весьма кустарно изготовленные бомбы? Неужели такая солидная организация, как «Промпартия», не имела другого оружия и не принимала мер к его получению? В конце концов Рамзин подтвердил, что действительно руководством и им лично были приняты меры для приобретения оружия.
С этой целью, как показал далее Рамзин, он завербовал своего знакомого, бывшего царского генерапла-генштабиста Ф. Ф. Новицкого, который в конце 20-х —
начале 30-х годов служил на командной должности в Военно-воздушной академии.
Договорившись с Новицким по телефону, он подъехал на служебной машине ко входу на территорию академии, и Новицкий лично вынес ему, минуя охрану, под видом больших пачек книг около 20 pевольверов и столько же боевых гранат. Далее Рамзин показал, что террористические акты члены «Промпартии" совершить не успели, поскольку организация была раскрыта славными чекистами, однако еще до ареста бомбы и оружие удалось уничтожить.
Мне крайне необходимо было ознакомиться со следственным и судебным делом самого Рамзина и лиц, осужденных от 7 декабря 1930 года, поскольку даже приговора Верховного суда СССР в отношении их в 16 томах уголовного дела не было. Я обратился в Центральный архив КГБ. Спустившись в подвальный этаж главного здания бывшего ОГПУ — НКНД но площади Дзержинского, где хранились архивы, обратился к работавшему там товарищу, насколько помню, майору. Он буквально огорошил меня заявлениям, что никакого отдельного следственного дела на Рамзина нет, все следственные материалы хранятся в деле Раппопорта и других, которое находится на проверке в ГВП, то есть у меня!
А где же судебное дело? Стенограмма открытого судебного процесса, состоявшегося в конце ноября-начале декабря 1930 года в Колонном зале Дома
союзов, издана типографским способом, и эту книгу можно получить в спецбиблиотеке КГБ. Там мнн действительно выдали толстый том в плотном переплете — это была не только полная стенограмма и приговор, а также отклики зарубежной и советской прессы на нашумевший процесс "Промпартии"1
___
1 Как сообщает доктор исторических наук В. Сироткин, процесс «Промпартии» был целиком снят на пленку, даже озвучен (что в 1930 году являлось еще большой редкостью) и запущен в кинопрокат по всей стране («Известия», 10.03.89).

И если наша пресса была единодушна в осуждении контрреволюционеров и заговорщиков и требовала сурово покарать их, в некоторых зарубежных газетах высказывались прямые сомнения в правдивости показаний Рамзина и обоснованности предъявленных по делу обвинений.
Но самым важным оказалось вот что: ни сам Рамзин, ни его «подельники» даже не обвинялись и подготовке террористических актов, а уж тем более не были осуждены за это! Более того, о террористической деятельности руководства "Промпартии" на открытом судебном процессе вообще ни слова но
рилось!
Чем же это объяснить? Ответить на мои вопросы могли только организаторы и творцы тех уголовных дел. Поэтому я запросил данные об их судьбе. Связавшись с Военно-артиллерийской академией, пригласил в ГВП доктора технических наук, профессора, крупного специалиста по взрывчатым веществам и боеприпасам. Он ознакомился с материалами дела и дал заключение.
Из определения Военной коллегии Верховного суда СССР 12 мая 1956 года:
«Проведенной по делу технической экспортизой установлено, что, хотя изготовление взрывчатого вещества и ударников тем способом, о котором показывали на следствии Раппопорт, Липпе и Пацуков, принципиально возможно, но изготовить 16—20 бомб достаточной взрывной силы из 500 граммов взрывчатого
вещества невозможно».
Но ведь в распоряжении Рамзина и его террористической группы было еще боевое оружие: револьверы и гранаты, полученные из Военно-воздушной академии от генерала Новицкого. Надо было проверить эти показания Рамзина. И здесь меня ожидал, наверное, самый большой сюрприз.
Во-первых, хотя Рамзин дал изобличительные показания в отношении генерала Новицкого, протокола допроса, а тем более протокола очной ставки последнего с Рамзиным в деле вообще не было! Признал ли, подтвердил ли Новицкий показания Рамзина о передаче боевого оружия, оставалось совершенно неясным. Между тем было очевидно, что, если обвинения подтвердились, Новицкий не мог остаться на свободе и должен бы в лучшем случае сесть за решетку. Так подсказывала логика. В военном ведомстве мне заявили, что все эти годы Новицкий беспрерывно служил на высоких должностях в Наркомате обороны, причем последние годы в Главном штабе ВВС, и в 1944 году скончался от болезни.
Продолжая проверку, я запросил официальную справку о привлечении Новицкого к уголовной ответственности и о его осуждении. Согласно этой справке, Новицкий все же привлекался к уголовной ответственности органами госбезопасности и подвергся уголовному наказанию во внесудебном порядке, но не за подготовку террористических актов, а за контрреволюционную агитацию и пропаганду. Запросив уголовное дело Новицкого, я вскоре получил из архива КГБ очень тонкую папку, где было всего несколько протоколов допросов. Новицкий категорически отрицал не только передачу Рамзину оружия, но и знакомство
с ним. При этом заявил, что фамилию Рамзина впервые узнал из газет уже во время открытого судебного процесса над руководством «Промпартии». Естественно, следователи ОГПУ тщательно проверили наличие оружия в Военно-воздушной академии после возможной встречи Рамзина и Новицкого. Все револьверы
оказались в наличии, а боевых гранат там в те годы вообще не имелось, что подтверждалось официальной справкой командования академии.
Вот почему следователи даже не решились сводить Новицкого и Рамзина на очной ставке. Но и выпустить Новицкого с миром тоже не захотели. Как царского генштабиста Новицкого стали допрашивать о встречах и разговорах с бывшими генералами и офицерами царской армии. Он признал такие встречи и разговоры, в том числе о политике Советской власти, в частности в деревне. Этого оказалось достаточно, чтобы внесудебным порядком признать Новицкого виновным по статье 58—10 УК РСФСР. Однако с учетом возраста и заслуг генерала перед Советской властью ему была объявлена условная мера наказания, не сказавшаяся даже на его военной карьере...
Подоспели, наконец, и уголовные дела на бывших следователей ОГПУ. Хорошо понимая, что, попав в сферу собственных методов следствия и скорого,неправого правосудия, они могли оговорить себя и других, я все же «выловил», как мне думается, нечто объективное и важное. Так, все они не только подтвердили фальсификацию следственных материалов по делу «Промпартии», но и прямо показали, что по указанию Ягоды выпячивали его фигуру, оттеняли его роль, включая, в частности, его фамилию в список лиц,в отношении которых якобы готовились террористические акты наряду со Сталиным, Ворошиловым, Куйбышевым и другими. Естественно, в ходе проверки мне пришлось встретиться со многими оставшимися в живых участниками «Промпартии». Вначале они категорически отказывались говорить о событиях 1930 года, ссылаясь на то, что тогда на Лубянке им было строжайше запрещено под страхом ответственности когда-нибудь и кому-нибудь рассказывать об этом деле. Но затем, часто после многочасовых бесед, порой не сдерживая слез, вспоминали о том, как давали показания, как были вынуждены оговаривать оевя и других.
Все они подтверждали, что в то время еще не применялись прямые методы физического воздействия, но были угрозы оружием, избиением, ночные многочасовые допросы, самое страшное, когда пугали арестами членов семьи. Весьма характерно и то, что многие подследственные в ту пору вообще не знали, кто такой Ягода, однако показания подписывали.
Рассказывали они и о том, что после осуждения служили в так называемом «желтом домике» экономического управления ОГПУ, а затем НКВД на территории Бутырской тюрьмы. Там же работал и Рамзин, но он проходил мимо них, пряча глаза или опустив голову. Когда же кто-то из осужденных стал упрекать Рамзина в оговорах невиновных, он ответил: «А что бы вы сделали на моем месте?» Да, Рамзин, безусловно, знал, что стал главным действующим лицом, главным героем грандиозной театрализованной постановки, инсценировки по сценарию Ягоды и его подручных.
По всем материалам проверки я написал подробное заключение на 20 машинописных листах, в котором ставил вопрос о прекращении уголовного дела в отношении Раппопорта и некоторых других лиц, в основном тех, с кем удалось встретиться в процессе проверки, за отсутствием в их действиях состава преступления.
Естественно, я не мог тогда ставить такого вопроса в отношении самого Рамзина, его ближайших сподвижников, приговоренных к расстрелу. Когда заключение читали и визировали мои начальники на уровне отдела ГВП, один из них сказал мне: «Сам Рамзин умер, многих осужденных уже нет в живых. Все же это не рядовое событие, а дело «Промпартии», поэтому я завизирую это заключение только в том случае, если будет ставиться вопрос о прекращении уголовного дела не за отсутствием состава преступления, а за недоказанностью вины осужденных». Мне ничего не оставалось, как переделать по этому указанию последний лист заключения, и только тогда оно было завизировано начальниками в отделе. Но для себя я сохранил первоначальный вариант.
Однако на этом злоключения «моего дела» не закончились... Осенью 1955 года я несколько раз был на приеме у заместителя Главного военного прокурора, тогда еще полковника юстиции Д. П. Терехова. (Позднее он стал генералом, заместителем Председателя военной коллегии Верховного суда СССР и несколько
лет назад ушел из жизни.) Дмитрий Павлович под разными предлогами не подписывал заключение, а без его подписи оно не могло быть направлено в военную коллегию для отмены решения коллегии ОГПУ и реабилитации осужденных. Терехов говорил: «Давайте подождем, зайдите с этим делом позднее!» И так
прошел не один месяц. За это время наш отдел не раз переезжал из здания в здание Москвы, и чаще всего мне самому приходилось таскать дело с моим заключением по этажам и коридорам. Сослуживцы, посмеиваясь, спрашивали: «Что, тяжела «Промпартия»?»
И вот наступил 1956 год, а с ним и XX съезд партии.
После его завершения на закрытом партийном собрании ГВП нам прочли доклад Н. С. Хрущева о культе личности и его последствиях. Все изложенное в нем
для нас, военных прокуроров ГВП, уже не было откровением. Ведь почти два года мы проверяли уголовные дела периода культа личности. Мы видели и массу обоснованных жалоб прошлых лет, и стандартные отписки надзорных инстанций, читали жалобы, адресованные лично Сталину, Ворошилову и другим, с их резолюциями типа: «Двурушник», «Предатель!».
Спустя несколько дней после оглашения доклада очередной раз позвонил Раппопорт. Мне уже надоело вводить его в заблуждение, ссылаясь на незаконченность проверки, и на этот раз прямо ответил, что проверка его жалобы, его дела уже давно мною закончена, составлено заключение, которое не подписывается руководством ГВП. И добавил: «Позвоните туда, где ваши жалобы уже давно находятся на контроле!»
Буквально через 10—15 минут у нас раздался звонок, и заместитель заведующего отдела административных органов ЦК КПСС (фамилии его не помню) спросил меня о положении дел с жалобой Раппопорта.
Я объяснил ему причину задержки. Он уточнил только, кто из руководства ГВП должен подписать заключение.
К этому времени, после неоднократных перераспределений обязанностей в руководстве ГВП, наши заключения и проекты протестов подписывал один из заместителей Главного военного прокурора полковник юстиции И. М. Максимов. Через несколько минут после звонка из ЦК КПСС в кабинете раздался телефонный звонок, на этот раз полковника Максимова. Он предложил сразу же зайти к нему
с этим делом Раппопорта и заключением. Прочитал заключение и, не задав ни одного вопроса, размашистой подписью утвердил его.
В тот же день я отправил дело с заключением в Военную Коллегию Верховного суда СССР. Оно попало в состав военной коллегии под председательством генерал-майора юстиции Степанова. На заседании военной коллегии я по памяти, без каких-либо записей, подробно, минут за двадцать, изложил содержание, выводы и предложение ГВП прекратить дело в отношении Раппопорта и некоторых других за недоказанностью обвинения. После этого состав военной коллегии остался на совещание, я ожидал решения в коридоре. Хотя, к моему удивлению, генерал Степанов не задал ни одного вопроса, я все же не рассчитывал, что совещание военной коллегии закончится более или менее быстро. Минут через пятнадцать
меня вновь пригласили зайти в кабинет, где проходило судебное заседание. Неожиданно генерал Степанов сказал: "Что же вы пишете, товарищи прокуроры? Вы
ставите вопрос о прекращении дела за недоказанностью обвинения, а здесь же самая настоящая липа!"
Я коротко объяснил суду, что действительно мои начальники несколько «подстраховались», заменив формулировку отмены приговора. Выслушав, генерал Степанов объявил: «Дело на всех представленных лиц прекращено военной коллегией за отсутствием в их действиях состава преступления!»
Прямо из военной коллегии я позвонил Paппопорту, некоторым другим из тех, на кого было только что прекращено уголовное дело, и сообщил о решении суда. Люди не могли сдержать рыданий...
Так завершилась более чем годовая проверка этого необычного «политического» процесса.


Леонид ФЕДОРОВ, полковник юстиции, кандидат юридических наук

Опубликовано: Журнал "Родина." 1990. № 5. С. 58-62



  • 1
очень интересно

  • 1
?

Log in

No account? Create an account